В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

смиренно ожидающими последней минуты. Может, в толпе стояли мезенцы, кто примет крещение огнём в гарях на Печоре, в деревне Азаполье, в Езевце на Пёзе-реке, кто отнесёт печальные картины казни Аввакума под Тюмень, Тобольск, Каргополь, на Выг, на Онегу. Именно в эти минуты, когда капитан Лешуков зачитывал приговор архиерейского собора, и начиналась великая русская драма (сражение за русского Христа), которую мы, по прошествии стольких лет, отчего-то боимся вспомнить с открытым жалостным сердцем и ясным национальным чувством…

Лешуков зачитал бумагу, и узники стали прощаться друг с другом. Аввакум подошел к дьякону Федору, перекрестил его и, уткнувшись лицом в плечо, сказал: «Прости, Федор… Я тебя разрешаю от грехов и прощаю в сей век и будущий. Един Бог без греха, а человек немощен!»

Затем благословил Лазаря. Подошел к старцу Епифанию, промолвил: «Благослови, отче». Благословили друг друга и обнялись. Потом повернулся к толпе: «Ну, братие, не убойтесь смерти, а убойтесь грехов своих». Капитану Лешукову протопоп сказал с вызовом: «Аще умру и обличителем вам буду всегда!»

Узники низко поклонились народу. Многие провожающие зарыдали и, содрав шапки, стали креститься. Иные пали ниц в снег, чтобы не видеть страшной картины.

Стрельцы завели страдальцев в срубец, привязали к столбам. Клеть, обложенная смольём и берестой, сразу взялась пламенем. Из полыхающей огненной стены раздались крики: «Владычица, прими молитву раб своих!».

Через две недели после казни (как и пророчил Аввакум) 27 апреля 1682 года в «Неделю Фомину» царь Федор Алексеевич отдал богу душу.

6

При Иване Грозном никто «не горел». А ведь каких только собак не напускали на государя бояре-самовольники, мечтавшие схитить власть; были отравлены все чада царя, его мать, жены, и сам царь погиб от медленного яда; но этого врагам русских скифов показалось мало, и образ царя по смерти был густо испачкан смолою и дегтем, выставлен на посмешище Европы как чудовище и кровавый вампир. Поляки хотели похитить царя и сыновей его, заключить в клетку и возить по всем странам на посмотрение, как редкого злодея, восставшего из самого ада.

…Но Грозного почитала вся русская земля, как отца-родника, великого государя-заступленника на сём свете перед захребетниками, почитавшими себя на земле выше Господа Бога, а Иван Васильевич у них это похотное желание укорачивал, не оставляя никаких возможностей «на самовластие». При Грозном крестьяне были хозяевами земли, обладали той властью над землею, какую им предоставил Бог как творец всего сущего и Божья Матерь, породившая Христа.

Крестьяне пошли на костер при «Тишайшем», который «при ясном свете дня» вдруг затеял гибельные перемены, не представляя ни русской натуры, ни будущего отечества, без всякой нужды перетряхнул всю русскую жизнь, позабыв древние русские заветы, совесть и честь, а лакеи, сибариты и клевреты, что угнездились при дворе, с помощью царя отобрали у крестьянина остатки воли, накатили на его плечи мельничный жернов, чтобы пахотный мужик под его тягостью смирился и выкинул из памяти древние предания о Христе и воле. От налогов крестьянин не поник, не пал вовсе духом, но поднялся со Стенькой Разиным, был жестоко подавлен, посажен на кол, вздернут на дыбу, опечатан и безжалостно «окорнан обличьем», сослан в Сибири, брошен в рудники, и в таком обезображенном образе наводнил собою русские просторы, своим увечным видом напоминая простецу-человеку, де, что с ним будет, если он воспротивится власти и церкви. Но крестьянин, сильный натурою, дитя Богородицы, не затосковал окончательно, не затих, поникнув душою, но побежал в темень лесов, в самые глухие суземки и там пошел на «гари», – проявил особое качество национального мужества, неизвестное в Европе. Да, в мире были редкие случаи крещения огнём, они известны и по святым писаниям ещё в Иродовы времена, но то были единичные события, поражавшие воображение христиан.

Но тут пошли в пламя тысячи крестьян вместе с детьми, – не блаженные, не юроды, не косные и не клосные, не траченые умом и не ущербные, но здоровые молодые пахари (кровь с молоком), у кого душа горела любовью ко Христу… Они не хотели умирать, как о том клеветали царю низкие люди, они хотели жить, пахать землю под божьим солнцем, рожать детишек, но военные команды обрезали все дороги в будущее, силою загоняли их в костер…

Алексей Михайлович («Тишайший»), Никон, Петр Первый, Екатерина Вторая затеяли затяжную войну с русским народом, – словно замыслили искоренить его; это был первый опыт переделки человека, выковки покорного раба: с церковного собора 1666 года пришли на Русь двести лет крепостного права, десятки бунтов и восстаний, новый класс «кровососущих» (чиновников и дворян), которых позднее Радищев упрекнет с издевкою: «Одни работают (крестьяне), а вы их хлеб ядите». Позабыв отечество, эти «крылатые» прожорливые существа, кичась своим происхождением, потянулись на Запад, чтобы прожигать в удовольствиях капиталы, заработанные крепостными на барском поле тяжкой повинностью, и православный человек «почвы» в один миг на «ярмарке тщеславия стал дешевле борзой собаки… Пришло время Антихриста.

И когда нынче плуты и прелагатаи, нравственные мошенники и честолюбцы, проползшие во власть, с восторгом и придыханием вспоминают время династии Романовых, отчего-то, по странной лукавой забывчивости, выкидывают из истории двести лет крепостного права, уронившего в бездну нищеты русскую деревню, безжалостное, под плетью и кнутом, превращение бесправного пахаря-«копорюжника» в «тупого мужичонку с кудлатой бородой, в которой застряли капустные листья от постяных щей, в лаптях, в засаленной поддевке, с душным запахом из беззубого рта, гнусящего скверные слова, невольно отвергающие от всякого общения… Таким представал облик кормильца в барских кругах и в книгах некоторых литераторов, ужасно невзлюбивших русский народ за его преданность «почве» и тем напоминающий покорное овечье стадо, которое надо стричь и резать… Ещё более гнусным портретом наградила церковь старовера, затеявшего борьбу за волю и истинного Христа…

Дворянский розовый куст засох в революционные годы, но на их месте вдруг со временем проросла куща чертополоха и всякой сорной травички, которые и возомнили себя новым дворянством, боковой отраслью пожухшего правящего древа, оставившего по себе лишь следы былого богатства, заметки литераторов и знаменитые имена давно усопших людей. Которые нынче можно присвоить и удачно реализовать, имея бесстыжую душу.

* * *

По правилам «правоверия», идущим из глубины времен, по национальным представлениям и чувствам, каждый народ должен есть свою пищу, носить своё платье и заключать семейный союз с девушкой своего племени, которая растет возле. Мезенские девицы на выданье горько плакали, если вдруг наезжали сваты из отдаленной деревеньки, – с Канина, Пинежки иль из Варзуги, – глубоко вздыхая, мечтали попасть в замужество «хоть за батожок, но во свой уголок». Чужбинка