В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

вытягиваясь в оконце и дверь. В это время узнику приходится лежать на полу, чтобы не задохнуться в кушной зимовейке. Поставку дров возложили на деревенский мир по царскому указу от 18 сентября 1676 года. Запрещалось покупать дрова «ис таможенных и кабацких доходов».

В темницах стояла сырость, а весною вода по колено. Спали на дощатых нарах устланных сеном. Еду готовили сами, у каждого в засыпухе для домашнего хозяйства были два горшка, сковорода, глиняные чашки, деревянные ложки, кружка, солонка и нож. В углу у двери деревянная кадка с водою, в красном углу на тябле стоит небольшая иконка, медные складни и служебные книги. В темнице Аввакум имел тяжелые каменные четки, подаренные женой воеводы Пашкова ещё в Сибири. В таких условиях узники отсидели 15 лет, пока их не отправили на костер.

Как тут было не тронуться умом? Спасал Аввакума огнь неугасимый; душа не позволяла тлеть, впадать в уныние и тоску, бездельно прозябать время, спихивая в волоковое оконце череду бесплодных дней. Душа жила Христом, Исус не позволял окончательно рухнуть духом; Господь жил возле, за волоковым оконцем, невидимый в снежной бухтарме, но Аввакум чуял его жаркое дыхание в согбенный затылок, когда писал «Житие», сочинял челобитья царю и подметные письма в Сибирь верным своим воинам, ждущим от батьки ободряющей вестки. Люди быстро вспыхивают сердцем от добрых слов и счастливых посул, но так же скоро угасают, когда вслед за радостной вестью не появляется «сладкая сдобная перепеча».

Протопоп ведь и сам не из железа кован, полон внутренних переживаний и сомнений, хотя и не волен себе, ибо выбрал путь Божией правды, и вот приходится страдать ради ближнего брата своего, порою находя упоение в бою: но и металл изгрызает ржа усталости, и каково же человеку перемогать тюремную неволю, если Господь избрал человека вести народ в райские палестины, но все пути оборваны, кругом тыны да пересеки…

Аввакум пишет семье в Окладникову слободу о своей судьбе: «Мне веть неколи плакать: всегда играю со человеки, также со страстьми и похотьми бьюся, окаянный… В нощи что пособеру, а в день рассыплю, волен Бог, да и вы со мною…»

«И стрельцу в бердыше в ратовище велел ящичек сделать, – пишет Аввакум к боярыне Морозовой, – и заклеил своими бедными руками то послание в бердыш и поклонился ему низко, да снёс Богом храним до рук сына моего; а ящичек стрельцу делал старец Епифаний».

Внешний облик Аввакума не сохранился ни на письме в воспоминаниях, ни на полотнах художников красками; дюж ли был неистовый распопа, просторен в плечах, с дикой черной волоснею лесного вепря, иль был недорослый и плешив, невыразителен обликом, но седатая прозрачная борода вдруг взлетала, вспыхивала нимбом над головою вслед за громовыми словами, а в глазах загоралось голубое пламя. Чем-то ведь покорял Аввакум народ, манил за собою страстное русское племя, ибо внешнее очарование от плотского облика, увы, скоро угасает, а тут судьба человека, его речи и поступки сохранились на века, будто изрекал пророческие напутствия, возносился к Господу на крыльях солнечного пламени вечный русский человек.

Кроткий рукодельный старец Епифаний (полная противоположность Аввакуму) мастерил деревянные осьмиконечные крестики с тайниками, куда и прятали послания и грамотки Аввакума. В письме к сыну Ивану в Окладникову слободу протопоп наставляет его, как вести себя: «Посланы грамотки к Москве, и ты их прочтешь, запечатай и сошли. Да, к вам же послано десять крестов – старец Епифаний трудился. А кресты кедровые послано… Запечатай грамотки да пошли к Москве».

Видимо, Аввакум был из приближенных к Господу, которые видят времена грядущие, близко общаясь с Христом и беря у него святоотеческие уроки водительства… Если Аввакум с самим Богом был «на ты», значит, и царь был протопопу за ровню, заблудший, подпавший под ересь. Аввакум в одной из челобитий учит государя, как вести себя в этом содоме, когда дьявол берет над тобою верх: «А ты, миленькой, посмотри-тко в пазуху у себя, царь христианской! Всех ли христиан тех любишь?.. Еретиков-никониян токмо любишь, а нас, православных христиан, мучишь, правду о церкви глаголящих. Перестань-ко ты нас мучить тово! Возьми еретиков тех, которые ещё живы, или все сожжены? Бог их светых моих благословит и живых, и мертвых!»

Получив весть о разгроме разинского восстания, Аввакум стенает и плачет: «А по Волге той живущих во градах и сёлах, и в деревеньках тысящи тысящами положено под меч, нехотящих принять печати антихристовы… упокой, Господи, души раб своих, всех пострадавших от никониан, рабом Божиим побиенным вечная память трижды ж. Почивайте, миленькие, до общего воскресения и о нас молитеся, да и мы ту же чашу испиваем о Господе, которую вы испили, и уснем вечным сном…»

* * *

Повесив Феодора Мезенца и отрока Луку Лаврентьева 10 апреля 1670 года, Елагин приехал на оленях из слободы в Пустозерск чинить казнь над ссыльными.

14 апреля на Фоминой неделе в четверг (как вспоминает очевидец) страдальцы брели по жидкому снегу, увязая по рассохи, до места казни, где дожидались плаха и палач, уже «готовый на посечение их». Елагин зачитал перед народом приговор «хулителям истинной церкви», и в той бумаге фамилия протопопа выпала. Аввакум зарычал, забранился люто зычным голосом, слышным на весь острожек, и вдруг сник и зарыдал от несносимой обиды, что его отлучили от братии; слезы тонули в дольних морщинах истомленного лица и в густо поседевшей бороде. Старец Епифаний кротко молил стрельцов, чтобы они не тянули, поторопились с казнью, а Лазарь, вздымая кулак в небо, грозился московской власти, пророчествовал об антихристе и последних днях.

Первым подвели к плахе Лазаря. Стрельцы скрутили ему руки, а палач принялся резать язык, уже обкорнанный на Москве, когда монаха извергли из церкви и предали на соборе анафеме-маранафе. Тупенький обрубок языка не давался толстым пальцам палача. «Он же, Лазарь, сам руками своими язык поправляше, понеже мал зело от первого резания и клещами ухватить не можно… Крови же точаще множество и два великих полотенца обагриша кровию. Затем Лазаря подвели к плахе и взяша правую руку его связали веревкою по завити и на плаху положили. И отсекаша руку его по завити. Лазарь отрубленную кисть поцеловал и положил себе за пазуху; персти стояли, как Лазарь крестился. Такоже и дьякону Федору обрезали язык, а руку от ладони персти все отсекли. А старцу Епифанию также язык обрезали, а у правой руки персти посередине все отсекли».

Когда узников отвели обратно в узилища, Аввакум в порыве негодования выкинул в окно всё, что было у него из хозяйства, даже нательную рубаху, и ни с кем не