В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

казны, которую собирали с ненцев печорской тундры и с «инородцев», кочевавших за Уралом. В Пустозерске проживали сборщики ясака Петр Вислоухов и целовальники Якуш Шалакуша да Кирилко Кузьмин: «собирали дани с Югорские самоеды по шти сороков соболей на год». Но главной службой Пустозерска были таможенные сборы с проходящих мимо судов и чтоб никого из «немцев» не пропускать далее Печорского моря, команды допрашивать с пристрастием и ворачивать назад, откуда непрошеные гости явились. В семнадцатом веке, когда в Европу просочились сказки о несметных богатствах Мангазеи: дескать, девки, разодетые в соболя, с золотыми височными кольцами с тележное колесо, по золотым мостовым гуляют, и храмы на сотни верст сияют золотыми куполами пуще солнца, – и купцы наслушавшись сказок, кинулись на восток грести золото лопатою. Архангельск наполнился гостями самого гнусного пошиба, лишенными здравого смысла и совести, кому Россия – не мать и Господь Бог – не отец, прибывшими вынюхивать, выглядывать, выведывать, ловить слухи и покупать вести, распространять побасенки, сочинять авантюры, – пройдошные лавочники и спекулянты, служивые торговых кругов и агенты иностранных разведок, – та обычная «деловая «публика», что слетается в те места, откуда вдруг опахнет наживою. Это бродильные дрожжи всякого морского порта, и Архангельск, возникший по воле Ивана Васильевича Грозного в 1600 году, не избежал вездесущей стаи мясных кусачих надоедных мух.

…И вот из Москвы воеводе Семену Объедову в 1647 году пришел в съезжую избу Пустозерска наказ: «Преж всего запохаживали иностранные корабли в Пустозерье. А ходят немцы в тое сторону не для торговли, а для дорог… Семену, будучи в Пустозерском остроге, – кораблям никаким не приставать и торговать не давать, и мимо Пустозерского острога на кораблях никаких людей к Сибирской стороне отнюдь никакими мерами не пускать и отказывать велети… А в Пустозерском остроге торговать им не с кем, место пустое, но ставленное для опочиву Московского государства торговых людей, которые ходят из Московского государства в Сибирь торговати, а иноземцу тут приезжать не для чего и торговать не с кем, и они шли б назад».

Когда-то первое зимовье ставили на Печорской протоке возле речки Гнилки мезенские промышленники, ходившие за зверем на Матку, на Колгуев и на Шараповы Кошки. И если море торосилось, выставляло льды-стамухи в небеса, задувал в зубы ветер-полуночник и не было ходу в «голомень» (в океан), то приходилось высаживаться на лёд, суденко рочить вагами из воды и тащить в берег на Матёру, чтобы в спасительной становой избе коротать зиму до вешней ростепели. Спускались сверху на промыслы усть-цилема, ижемцы, оседали рыбаки с реки Пинежки, кулояне, пезяне, холмогорцы и двиняне, пермяки и каргополы, зимовали соколятники – царские ловцы дорогой птицы. Так что зимовье обрастало избами, и когда Борис Годунов решил поставить на переходе в устье Оби запретные караулы для иностранных судов, Пустозерск превратился из выселок в большую слободу с воеводой, бурмистром, где за обычай были мезенские нравы, житейские обычаи и твердые православные заветы времен Андрея Первозванного, которые позднее были названы староверием, а Никоновы церковные перемены – нововерием.

Все путешественники, посетив Пустозерск, отмечали простодушие и гостеприимство жителей, их почитание языческого бога Радигостя, хотя бы и были сами хозяева малого достатка, но встречают непременным самоваром на столе, заедками и закусками, белорыбицей и олениной; чай на столе со временем стал непременным обычаем русского пустозерца.

Вот хоть бы и середка ночи входит гость, и хозяйка сразу наставляет самовар, заваривает чай, выставляет посуду, ячменные колобы иль кулебяки, тащит из сеней печеную рыбу печерского посола. Не потчевать чаем – значит нанести обиду, навеки порвать знакомство. Гостеприимство в Пустозерске – это вековой обычай, душевное качество помора, трудно живущего на берегу Ледяного океана. Едва ли кто возьмет деньги за ночлег, за обед или ужин, хотя съестное покупается в лавке, порою на последние гроши. Говорили: «Такой обычай заведен предками-груманланами, не нам и отменять его».

* * *

К ненашим

Вам наши лучшие преданья

Смешно, бессмысленно звучат;

Могучих прадедов деянья,

Вам ничего не говорят,

Их презирает гордость ваша.

Святыня древнего Кремля,

Надежда, сила, крепость наша —

Ничто вам! Русская земля

От вас не примет просвещенья,

Вы страшны ей: вы влюблены

В свои предательские мненья

И святотатственные сны!

Н. Языков

…Господи, как священно-прекрасна Россия, и как жалки и ничтожны все слова и представления о ней, каких я наслушался в эту зиму в Питере! Особенно меня поразило и наполнило острой жалостью последнее свидание с Есениным, его скрежет зубный на Премудрость и Свет… И Есенин с его искусством, и я со своими стихами, так малы и низкопрезренны перед правдой прозрачной, непроглядно-всебытной, живой и прекрасной… Был у преподобного Макария – поставил свечу перед чудным его образом и поплакал за вас, и за себя, сегодня ухожу в Андомскую гору к Спасу, чтобы поклониться Золотому Спасову лику – Онегу, его глубинным святыням и снам…

Из письма Н. Клюева из Вытегры Пелагее Васильевне Соколовой

* * *

…Удивительно, когда 40 лет назад я приступал к роману «Раскол», у меня и в мыслях не было, что я пишу историю моей родины – Зимнего Берега Ледяного Скифского Океана, той самой Мезенской волости, что схоронилась на краю света в болотах и таёжных суземках, но волею обстоятельств была вовлечена Господом в кровавый поединок с московским престолом за истинную веру… Боже мой, и никаких летописных следов об этой схватке, ни записей, ни летописных свитков, ни терзаний, ни заслуженной славы и почитания, ни запоздалого покаяния, ни гордости за силу русского помора, жившего в такой страшной юдоли, – и не потерялся, не скис, но героически заступился за русского «копорюжника», за веру праотеческую, а значит, и за всю Русь, на шею которой на двести лет новая династия царей Романовых натягивала невыносимую лямку крепостного раба. Палач надевает петлю и с подлой ухмылкой спрашивает: де, не трет ли веревка?

И с середины семнадцатого века в сторону мезенских поморов лишь укоризны, наветы, наговоры, оскорбления и неслыханные чудовищные казни. А мы, потомки героических груманланов, выросли и остарели, но слыхом не слыхали об историческом исповедании, – какой тяжкий путь выживания прошли наши далекие предки-груманланы, воспитанные Ледяным океаном.

При Софье Алексеевне, когда скончался царь Фёдор Алексеевич, и царевна своим указом повелела сжигать «еретиков» на костре, в холмогорской епархии была открыта чиновная служба инквизиторов, которым разрешалось стрелять в «непокорников» не только пыжами, но и огненным боем, а в особых