В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

Лишь во снах человек провидит свою судьбу: то он скидывается в ребенка, то проживает жизнь грядущую, коя лишь сулится в отдаленных годах, то с мертвыми беседует с отворенным сердцем, как с живыми, ведь никто не покидает бренного мира сего, не оставив по себе вечного странника на земле-матери, бесплотную, но живую стень, осязаемую лишь в ночном забытьи.

А сон-то в руку. Она нынче в крови купалась, и вот вестка: де, юрода не стало, скончали блаженного; и все его примолвки и придирки, от коих так обижалась прежде и жаловалась в Пустозерск протопопу в письмах, будут отныне, как отцова воркотня: и слушать вроде бы досадно, но вспоминать после тепло.

Ведь было же… Она тогда окстилась поганой щепотью, чтобы помирволить государю и вернуть сыновьи вотчины: ради Иванушки, одинакого сына, поклонилась в ноги «рожку сатанину». И следующим же днем на трех пальцах, коими знамение сотворила, выметались багряные желвы на суставцах, раздуло изнутри, и кости зажгло нестерпимым огнем. Пришел юрод на трапезу. Взмолилась тайно: де, прости отче, встала на молитву возле. А Феодор внимательно и сурово взглянул в глаза и, прочитав её бессловесные муки, вдруг ухватил больные пальцы и сгорстал бережно, пожамкал, помял в корявой ладони, и тут погасла боль, а к вечеру и язвы утекли под кожу, как не были. Знать, дана юроду целительная чаша, да опрокинулась, вся уплыла в северные снега.

Ой, не хулите, благоверные, тех, с кем никогда не расстаться; повязаны вы нерасторжимой вервью, как каторжане железной путевой цепью, и брести вам отныне вместе до Господнего суда к ответу.

Сморилась Федосья, кинула на пол рогозницу возле кровати, повалилась опочнуть, подсунув под голову волосяную подушку. Весть о Феодоре не шла из ума. Пуховая постель в кисейных пологах, высоко сбитая, высилась, как небесное облако, по которому гуляли смирёные ангелы. Вдруг рука заныла, по ней к предплечью побежали кусачие мураши, тонко заныла грудь. Дверь в опочивальню приотворилась неслышно, украдчиво ступая вошел Феодор: босые ступни его, обычно гремевшие, как коньи копыта, сейчас шелестели по натертым воском половицам. Подол белоснежного кабата был в три ряда обложен розовыми бейками, по-над коленями по тканине бежали красные кони, из груди, где обычно висел верижный крест, выметнулся ветвистый золотой куст, усеянный мелкими цветами шипичника. Феодор что-то шептал, ласково улыбаясь, и вдруг наклонился, бережно приобнял Федосью за плечи, пытаясь приподнять с рогозницы и возложить на постелю. От юрода пахло поститвой, кадильницей и свечами.

«…Дочи ты моя, богоданная невеста, душистый Христов хлебец…»

Откуда истекает этот разымчивый талый голос?.. Губы вроде бы не растворялись, плотные, мясистые, но из-под них высовывались мелкие фарфуровые клычки. Вдруг мгла легла на ясное лицо юрода, он резко вспрянул головою, пытаясь скинуть чью-то тяжелую руку, туго накинутую на шею, и невзначай придернул Федосью к себе. Она вскричала не столько от боли, но от внезапного страха. Ей помстилась за плечами блаженного темная рогатая тень с пылающими угольями глаз…

«Доча… голубеюшка… госпожина, очнися!»

Наставница Меланья бережно встряхивала боярыню за плечи…»

(Отрывок из романа В. Личутина «Раскол»)

* * *

Там, где были похоронены мученики, «староверы поставили срубец мал, покровен». Здесь побывали старцы из поморской Выговской пустыни летописец раскола Семен Денисов и новгородец Даниил. С их слов и написана была повесть «О страдальцах мезенских»… Позднее мезенский купец Петр Ефремович Ружников поставил над святыми могилками часовню Феодору Мезенцу и Луке Лаврентьевичу, чуть в стороне от Окладниковой слободы на травяном взгорке возле болота, в верховьях Инькова ручья, и к ней отовсюду потёк народ с поклонами и слезами, просить Христовых воинов о помощи в земных заботах. Высокая часовня, видимая издалека в прогале меж мещанских изб, стояла в Большой Слободе до конца девятнадцатого столетия, но вот поступил приказ от холмогорского архиерея снести её, «святости» ободрать и вывезти в Холмогоры, а то место заутюжить, сровнять с землею, чтобы ничто не напоминало по Мезени-реке и Пинежке о новомученике, поморском заступленнике. Но слух о святом Феодоре Мезенце живёт и поныне. Староверы отыскали место казни поморца и решили воздвигнуть четырехсаженный восьмиконечный Поклонный крест, но уже новые церковные власти запретили ставить его.

4

Роман «Раскол» я писал в 1983–1999 годах, и представить тогда не мог, что документальное исследование о моих земляках-груманланах через четверть века станет невольным продолжением «Раскола», так плотно переплелась судьба исторических персонажей властных верхов с крестьянскими низами, в то время творившими судьбу отечества, – и в этой сумятне оказались и мои дальние предки Личутины. Я лишь потянул историю малой родины за ниточку, и тут открылось забытое предание отечества. Трагедия боярыни Морозовой через Аввакума и юрода Феодора Мезенца сплелась с драмой, настигшей Поморье в начале семнадцатого века, когда Скифский Ледяной океан неожиданно дохнул на русское лукоморье небывалой стужей. Страсти по вере и смертельные мучения умирающей северной земли и её народа снова сплелись в неразрывный узел, подсказывая этой драмой о духовной слитности русского народа, в каких бы несчастиях он ни оказался…

* * *

«…Архиерейские власти приговорили непокорницу Федосью Прокопьевну Морозову к гари; три дни после приговора бояроня не пила не ела, постилась, гореть собралась. Власяницу, изодранную стражей, закропала, исподницу и чулочки постирала, волосы прибрала и одну прядку выстригла, завернула в тряпицу на память сыну Ивану. В своём узилище помылась по бабьей нужде, чтобы опрятно предстать перед Христом.

Тут и наставница Меланья исхитрилась навестить узницу, хотя царевы слуги всюду искали её по городу. Была старица на Болоте, видела срубец. Пришла на Печерское подворье украдкою, проникла в келью, на колени пала, целовала боярыне язвы на руках, причитывала:

«Была даве за Москвой рекой. Уж и домик тебе готов, доченька, добро срублен и снопами соломы уставлен. Уже отходишь к желанному Христу, а нас сирот на кого покидаешь? Не забудь тамотки и нас, грешных, в скорбях пребывающих… Не бойся, стой крепко, возлюбленная Христа».

«Проймет ли их моя смерть? Подымет ли падших из еретической грязи? Дойдет ли до каменных сердец? – вдруг призналась Федосья в тайных сомнениях. – Не страшусь, матушка, помереть, но жутко пройти стороною… Ведь они, бесовы дети, смеются над нами, матушка моя. На грудь колоду мерзлую накатили, да и регочут, поганые жеребцы. И стыда в них ни на ноготь. Налетели, как воронье на падаль, и давай терзать. И почто правды-то не имут, слепые?»

«Не нам знать, сестрица. Не все