В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

за него пред Спасителем в этой жизни и в будущей. А протопоп гнул свою линию, теребил государя, чтобы тот не отдавался покорно во власть Никона, не зная всей истины отношений патриарха и царя; когда простой смерд-мордвин вздумал вдруг заступить на государево место, то сколько сразу возникло при дворе завистников, сколько закрутилось вихрей и сочинилось союзов с разными затеями. Никон собрался не только вторгнуться в боярскую голку, поставить придворных в струнку, но и сбить с их норова барственную спесь, уверяя, что Бог всех затеял равными и «ни один не лутче другого, как луна и солнце всем сияет равно, такожде земля, все воды служат по владычной воле каждому одинаково».

Укорял Аввакум царя, что тот ввел в церковь греческие обряды: «Плюньте на них! Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком, не уничижай ево, и в церкви, и в дому, и в пословицах. Не дело царя учить, как веру держать и как персть слагать… Ему полагается только смотреть и оберегать от волков, губящих её. Пережги ты их, скверных собак, латинников и жидов, а нас распусти, природных своих. Право, будет хорошо».

Аввакума власти за строптивость волочили туда-сюда с 1653 года почти тридцать лет до гарей в Пустозерске: хотели умягчить натуру, улещали посулами и всаживали в очередную темничку для острастки. Но протопоп с каждым годом всё более ожесточался, становился непримиримым противником власти: «Мерзость запустения, непреподобно священство и прелесть антихристова на святом месте, сиречь на олтари неправославная служба… Иного отступления уже нигде не будет; везде бо бысть последняя Русь зде».

В ночь на 13 августа 1653 года Аввакума арестовали вместе с паствою и на патриаршем дворе посадили на цепь. Потом, скованного, на телеге отвезли в Спасов монастырь и бросили в «юзы». За непокорство морили голодом, истязали и, как жалуется Аввакум государю, «за волосы дерут и под бока толкают и за чепь дергают, и в глаза плюют». Бесконечными гонениями и муками церковь из протопопа Аввакума содеяла себе неистового противника и проповедника, вошедшего в русские летописи как мученик за истину и русский святой. В июле 1656 года отряд Афанасия Пашкова отправился воевать Амур: в том войске воеводы оказался Аввакум с семьёю и малыми детьми, так было принято в старые времена, что мужа в походе сопровождала семья. С чадами и домочадцами вместе с протопопом оказалось 12 человек. Вот и у воеводы Пашкова были в обозе супруга с ребенком… Путь был дальний, тяжкий, работы не для церковного «псалтырника»: тянули на лямках насады с грузом, валили лес, вязали плоты. Когда выступили из Енисейска, в команде воеводы было 720 стрельцов и казаков, а протопопа, наверное, направили в отряд «окормлять православных» в дальнем походе к немирным бурятам на Шилку и Тунгуску. Обычно даже дорога налегке из Москвы на Восток занимала около года. А тут войско идет в земли незнаемые, к народам иноземным, которые надо смирить и привесть под русского царя.

По слухам, дескать, это Никон «погнал» протопопа в Сибирь, чтобы тяжкими трудами в военном походе снять с Аввакума «кислу шерсть», чтобы жизнь раем не казалась. (Якобы он приказал мучить Аввакума.) Может, это и народный сказ, но одно верно, что легендарная жизнь проповедника и русского героя Аввакума начиналась в Сибири с этого похода. Сейчас невозможно узнать, где тут вымысел, где правда, где божий промысел, но человек вошел в национальную историю и не споткнулся; сколько было «спущено собак на его имя», сплетен и зловещих наветов, но оно не осквернилось с годами, не притухло: Аввакум по божьей воле стал национальным героем. С молодых лет Аввакум встал на путь мученика, и никакие сладкие посулы и горькие напасти не могли сбить с завещанной тропы…

О своих приключениях в Сибири Аввакум писал с горестью: «Лес гнали городовой и хоромный, есть стало нечего, люди стали мереть з голоду и от водяной натужной бродни. Берега песчаные, осыпные, плоты тяжелые, приставы немилостивые, палки большие, батоги суковатые, кнуты жгучие, пытки жестокие – огонь да встряска (на дыбе с прижиганием огнем). Люди голодные, станут бить, ано и умереть, и без битья насилу человек дышит».

«На Нерче реке (приток Шилки) все люди с голоду померли, осталось небольшое место. По степям скитаясь и по лесу, траву и корение копали, а мы с ними же. Иное кобылятины Бог даст, а иное от волков пораженных зверей кости (падаль) находили. И что от волка осталось, то мы глодали, а иные и самых озяблых волков и лисиц ели… И от тоей нужды человек с пятьсот померло. А иных он, воевода Афанасий Пашков пережег огнем и перебил кнутом до смерти, якоже и меня мучил».

То время нельзя разглядывать пристрастно с чьей-либо одной стороны, ибо время было «лихое», беспокойное, коренные премены, затеянные царем, ломали нравственные устои, и саму систему воспитания народа, чем крепился в столетиях крестьянин, с подозрением глядя на государево право и сутяжный суд. Шло в семнадцатом веке освоение Сибири, дело крайне тяжкое – на муках, крови и страстях, и требовало людей суровых, готовых положить жизнь свою, и часто Божья правда отступала в сутёмки, а за нею честь и совесть, и ныне нам трудно судить со стороны, кто был прав; Аввакум со своими проповедями о сострадании, или воевода Пашков, которому были доверены государем великие национальные задачи: их надо было исполнить, даже ценою собственной жизни, своих родных и близких. Шло затяжное покорение огромных земель, а на войне другие законы… И страдания, которые переносил в походе протопоп, переживали и те семьсот казаков и стрельцов, отправленных Алексеем Михайловичем на восток.

Аввакум вспоминает случай на реке Тунгуске у Долгого порога. Воевода за злостное непокорство и смуту, которую вносил в войско священник, не вынес его гневных речей и крепко поколотил протопопа «за малое писаньице», за ябеду в Москву на Афанасия Пашкова за его суровый нрав и грубость. Узнав о челобитье, Пашков и выдал непокорнику «кнутовья». «После того жестокого урока Аввакума оковали в железа и полунагого бросили в лодку, где и пролежал под проливным дождем всю ночь, а на плечи накинут лишь кафтанишко. На следующий день полураздетого, в цепях, повезли на лодке дальше. Сверху дождь и снег, по спине и по брюху лила вода. Когда приплыли к порогу Большой Падун, протопопа из лодки по каменьям, скована, около порога того тащили».

В Братском остроге Аввакума, закованного в цепи, всадили в тюрьму, и там, в студеной башне, полураздетого, держали пять недель и лишь на шестую перевели в теплую