В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин

поступков быть из шляхетства, или из знатного московского, или других городов купечества, или из подрядчиков, которые, быть может, забрав из государственной казны лишнюю сумму бежали и живут тою суммой весьма харчисто…»

В Лешуконске карбасный мастер, гармонист и поэт Виктор Кузнецов – неугомонная вольная мечтательная душа, воспламененный преданиями, решил поискать удачи, собирался ехать с аквалангом на озеро Койда, где более двухсот лет стоял старообрядческий скит. Но что-то у него не сложилось с поисками.

По слухам, в том озере затоплен клад и от него якобы под землёю протянута цепь, за которую можно вытянуть баклагу; чуткому уху из озера порою доносится звон. Куда делись тамошние монахи, что прятали золото – неизвестно: но были попытки приезжих овладеть сокровищем: копали болотину, наискивая цепь, но все усилия оборачивались неудачей, никому разбогатеть не удалось: слухи лишь распалили в деревенских сплетенки о спрятанном золоте, умножили сказки и легенды о келейниках-богатынях. В русском сознании живет неумираемое понятие, что легкие деньги, не заработанные трудом – это подачки дьявола-фармазона, они для православной души добром не кончаются, обязательно притащат за собою беду. От них скорее бежать прочь надо. «Ежли кому так хочется, пусть ищут, а мы и без их золота проживём», – беззавистно рассуждали в досюльные годы деревенские старухи и, дивясь слухам, пытались умом представить запрятанное сокровище.

Приведу для примера одну быличку с Зимнего Берега, весьма любопытную по стилю изложения и простонародному представлению о мире мистическом, в котором прежде жила вся русская деревня; чувственная душа крестьянина представляла подобные «побрехоньки» искренне, с чистым сердцем, как с трепетом и восторгом внимала сказки поздним зимним вечером на полатях иль на угревной русской печи при трепете горящей лучины в светце. Для меня, не знавшего подобного житейского мира, эти простые картины, пережитые друзьями, звучат и поныне как духовная поэзия.

«И был мужик-матрос из Пялицы, зимовал у нас в деревни, как пароход зимовал в усьи (устье). И увидел попереди домов на усьи огонь раскладен, и думает: “Кто-то тут огонь расклал”. И стал поближе подходить. И видит три свещи горит. И пошел поближе и больше искорка очудилась. А потом принуждено ему пойи-ти на дежурство на судне. И клад етот клали поморы. Их судно в прежне время зимовало в усье реки Золотицы и были они в прежно время под каким-то надзором. И порложили етот клад у моря, туда, к сопкам, а сами ушли с самоедами на Канин…

А тепере тех огородов, где лежит клад, уш нет. Земля вся вывелась, сделалсе песок, взяло ето место в реку, в няшу».

…Там же на Зимнем берегу был Игнатьевский скит по реке Ручьи. Когда власти послали туда солдатскую команду для сыску, староверы «побежали» на Север, в сторону реки Сёмжи. Путь дальний, тяжкий, отправились с готовностью сгинуть в суземках, но и крохотной спасительной надеждой утаиться подальше с царских глаз. (Когда ныне частенько вспоминают судьбу семьи Лыковых из Сибири и староверку Агафью как некое чудо, то хорошо бы знать, что подобных скрытников «поморского устава» на Руси были сотни тысяч, те самые православные люди, что истово пронесли через столетия истинную Христову веру времен Андрея Первозванного; от преследуемых «бегунов» и разошлось по Руси народное понятие сути православия: «Церковь не в бревнах, а в ребрах».)

Две инокини Игнатьевского скита Ефимья и Павла, старицы Иринья и Дорофея и старец Иоаким решили уйти на Канин. Место выбрал Иоаким, слыхавший от рыбаков о глуши, куда не ступала нога человека. Долго они пробирались лесами и болотами, потом на лодке переплыли коварную Мезенскую губу и едва не утонули. На семженском берегу не остались, а поднялись выше по реке вёрст за десять от деревни Сёмги, и старец Иоаким срубил келеицу. Питались лешевой едой (грибы, ягоды), жили в глухой тайге в посте и молитве. Легко сказать, не испытавши и дня подобной жизни… Постороннему не понять тех добровольных лишений, какие приняли на свои плечи староверки для молитвенного жития. Но я-то представляю каждой жилкой слабой плоти своей, какую нужду и добровольные лишения терпели скитники, которых церковные власти с сердечной жесточью и зубовным скрипом называли «изуверами», а сытые дворяне смотрели презрительно, как на лишних, смердящих на земле людей…

А страсти-то какие надо пересилить, братцы мои. Летом тучи гнуса – и спрятаться от него негде; осенью – обложные дожди, хмарь и стынь, и солнышка, коли выпадет когда, то с гулькин нос; зимою – метели, порою неделю пуржит, завывает, зимовейку завалит снегами по самую дымницу, полярная ночь четыре месяца и стужа под сорок, в кушной избенке дымом от каменицы до трахомы выест глаза; весною – половодье-распутица, дороги «пали» и никуда ни проехать ни пройти, нудит и нудит с неба… Быт келейника в мезенских сырях и суземках, братцы, не сахар, и ой как трудно добыть едишки, чтобы не околеть с голоду… Жизнь старовера-груманланина, хоть на зимнем промысле в океане на островах, хоть в таёжной скрытне за молитвою, напоминала войну; но было это стояние за христарадную душу, за любимого Господа до конца земного бытия.

А потом с кимженскими скитниками случилась невероятная история; о том сообщают староверческие летописи. «Братьям Илье и Герасиму Личутиным, что родом из Малокузнецкой слободы, во сне явилось божье откровение и указало дальнейшее движение; должны они построить кельи семженским пустынножителям». Долго братья Личутины ездили на оленях по суземку и канинским тундрам, пока-то обнаружили монахинь в крохотной келеице посреди болота… Братья срубили пустынницам просторную избу и переселили инокинь. Скоро о сёмженских подвижницах заговорили, по Северу о них пошла слава, и в пустынь потянулись страждущие божьей милости и уединения богомольники. Со временем скопилось более 20 насельниц. Управляли обителью почтенный старец Алексей и девица Анисья, которую мезенцы почитали святой. Её именем названа виска (Анисьина), впадающая в реку Сёмгу.

Лишь в середине девятнадцатого века в 18 верстах от Сёмжи Мезенской уездной канцелярией был обнаружен старообрядческий скит. Обитель таилась в Канинской тундре у Анисьиной речки, впадающей в Сёмгу – правый приток Мезени. Невольно удивляет, что слобожане двести лет знали о пустыни, однако церковные власти жили в «неведении», хотя скит стал широко известен в народе благодаря чудотворной Казанской иконе Богоматери, стоявшей в часовне, исцелявшей хворых. Да и паломники никак не могли миновать уездный городишко. Семженская Богоматерь была охранительницей промышленников-зверобоев, уходящих в океан, и, вернувшись с промысла, мужики в благодарность делали принос в обитель звериным салом для светильни, олениной, пухом и пером, морской птицею, мехами и деньгами.

В 1877 году из Архангельской духовной консистории пришел указ,