Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

– Аминь, – вымолвила Мария, наклонилась, приподняла подол платья, отстегивая золотые шпоры, и затем передала их стоящему перед ней рыцарю, удержав его руки в своих. – Пристегните, – велела она. Взяла меч, принадлежавший ее отцу, и легко коснулась поочередно его плеч. – Посвящаю тебя, сэр Генрих.

Он встал, звякнув шпорами на худых щиколотках.

– Нарекаю тебя лордом Ардманахом, бароном и пэром парламента.

Он слегка наклонил голову.

– И наконец, отныне объявляю тебя графом Росским.

Неслышный вздох присутствующих вельмож разнесся громче любого слышного. Титул графа Росского был королевским, принадлежащим только шотландским принцам.

Он вновь опустился на колени.

– Клянусь в преданности и верности моей государыне, королеве Шотландии, клянусь поддерживать и защищать ее самое, королевство, подданных и закон всеми своими силами. Помоги мне Бог, Святое Евангелие и моя рука.

Она предложила ему подняться и направилась к служителю, протягивающему пояс и меч на бархатной подушке.

– Пояс, принадлежащий вашему титулу, – объявила она, застегивая его на нем. – Теперь, милорд Росс, прошу вас взять на себя мои обязанности, пристегнуть рыцарские шпоры и принять кандидатов в орден.

Выходя из часовни в ярком свете майского дня, Мария увидела Трокмортона, беспокойно топтавшегося в стороне возле прохода к Большому залу, где уже были накрыты церемониальные столы.

– У вас унылый вид, – заметила она, подходя к нему.

– Граф Росс – королевский титул, – проговорил Трокмортон.

– Лорд Дарнли королевской крови, не правда ли? – напомнила она.

– Дело в том, что, несмотря на данные им благородные клятвы в верности, он принял шотландский титул и место в шотландском парламенте, а значит, нарушил присягу своей собственной стране, Англии, и государыне Елизавете. Поклявшись в вассальной верности вам, он изменил своей королеве.

– Каким образом? Я не заставляла его изменять ей.

– У человека бывает только одна государыня, ваше величество. И тот, кто сегодня с такой легкостью сменил госпожу, завтра сделает то же самое. Помните. – Трокмортон был огорчен, но она не могла догадаться, чем именно – то ли считал, что она не понимает его, то ли подозревал ее в двуличии. Это ее уязвило.

– Ваша госпожа меняет свое мнение, словно платья; каждый день заявляет другое, обещает другое, берет назад свое слово! – ответила Мария.

– Но придворные и рыцари никогда не колеблются, служа ей. Ей не грозит отравленное жало неверных слуг и фальшивых советчиков, – возразил Трокмортон. – А Дарнли, однажды сменив одежды, скоро захочет сменить их снова. Я…

– Я еще не сделала его герцогом Олбани, не даровала высочайшего титула. Я ожидаю слова королевы Елизаветы, прежде чем идти дальше. Я хочу оказать ей уважение и дать возможность в конце концов благословить этот брак, – парировала Мария. – Видите, как разумно я рассуждаю, такой и останусь. На время. Всего хорошего. – Она вздернула голову, подобрала зеленый бархатный плащ, повернулась и направилась в зал на празднество.

Мария сидела на стуле, держа в руках зеркало в оправе из слоновой кости. В смутном, несмотря на свет из открытого окна ее личных покоев, отражении она не могла отчетливо разглядеть свои черты. Пристально посмотрела в глаза, пытаясь измерить их глубину, но встретила лишь вопросительный взгляд.

Изменилась ли она? Она чувствовала, что изменилась, и гадала, заметно ли это. Поэты твердят, что любовь сияет во взоре, преображает черты. Но тогда ей придется приложить усилия, чтобы выглядеть прежней в глазах окружающих.

Она взглянула на свои уши с тяжелыми серьгами – подарком Дарнли. Они были с сапфирами и бриллиантами и содержали тонкие метафорические намеки на семьи, наследства, надежды и судьбы.

– Впрочем, нам не нужны никакие символы, – говорил он, склоняя свою светлую голову и целуя ее в грудь. – Символ – лишь бедный родственник того, что у нас в руках.

А потом…

Вспоминая, Мария вспыхнула, и в этот момент Фламина отворила дверь и вошла к ней с письмом.

– Из Франции, – объявила она, передавая пакет своей госпоже.

Он был увесистым, и Мария узнала печать кардинала. Слава богу! Это от него, от ее дяди кардинала, совета и мнения которого она больше всего ищет, пустившись в плавание по опасным водам. Уже несколько недель ждет от него ответа.

– Спасибо, – сказала она, принимая письмо и переламывая толстую хрупкую печать из желтого воска.

«Дражайшая племянница и сестра во Христе…»

Да, да!

«Мы поразмыслили над ситуацией с лордом Дарнли, принцем королевской крови и человеком, за которым имели возможность наблюдать на досуге во время его наездов во Францию. Нам хорошо известно его происхождение, приятность и общие достоинства».

Она закрыла глаза и прижала руки к груди. О, слава Тебе, милостивый Боже!

Наконец снова принялась читать.

«Дитя мое, если бы не моя глубокая любовь к вам и не мой долг, как вашего дяди и пастыря Христова, я промолчал бы. Но должен сказать. Не вдаваясь в частности (ибо здесь, когда он пребывал вне досягаемости сдерживающего влияния родителей, их проявлялись сотни), я должен высказать вам свое мнение о нем как об un gentil hutaudeau[40], высокородном хлыще-забияке, слабом и безвольном человеке, которого поддерживает и подкрепляет лишь доблесть предков и унаследованные им титулы. Но они были дарованы давно умершими государями его давно ушедшим предкам. Жизнь должна была бы подтвердить их, но, увы, живущий потомок дома Дарнли вас недостоин. Умоляю, пожалейте себя…»

Она застонала и скомкала бумагу.

«Дядя! И ты?.. Почему никто не видит в нем того, что вижу я!» – вскричала она в тайной ярости.

Доставили послание герцога Шательро с жалобой на оскорбление, нанесенное графом Россом, угрожавшим разбить ему голову за воображаемую обиду.

«Подобную угрозу едва ли можно забыть, тем паче помня, кто ее произнес, – писал он. – По сему поводу лучше всего обращаться к высшей власти».

«Герцог с отцом Дарнли – старые политические противники, – думала Мария, – и, разумеется, герцог будет против любого возвышения Стюартов Ленноксов. Но неужели Дарнли действительно пригрозил „разбить ему башку, как только поправится“, как заявляет герцог? И почему он не рассказал мне об этом?» – спрашивала себя Мария.

Трокмортон с наслаждением согрелся у огня в харчевне постоялого двора в Стерлинге и, разморенный, побрел наверх, в свою отдельную комнату. В гостиной все еще распевали от всей души и уже начинали переходить к непристойным песням, хотя он с трудом понимал по-шотландски. Впрочем, если еще выпить, завтра будет шуметь в голове. Он неохотно заплатил по счету и зашагал по крутым ступенькам в свой холодный, но хорошо обставленный номер. Вздыхая – ибо ему хотелось немедленно лечь