Мария – королева Шотландии. Том 1 - Маргарет Джордж

Мария разжала пальцы и выпустила его.

– А вас не интересует причина? – спросила она.

– По правде сказать, нет. Моего печатного дела это пока не касается. Меррей вроде бы человек хороший, и королева хорошая женщина – нет, не интересует, пусть люди решают. – Он, пожимая плечами, кивнул на таверну: – Пошли.

– Нет. Мне не хочется пить, – отказалась Мария.

Ее отпугивал шум и жар из таверны. Кому хочется туда идти, когда можно остаться на чистом воздухе, под звездами?

– Ну, как угодно. – И мужчина вошел внутрь.

Мария быстро пошла прочь по направлению к темной громаде замка. По мере того как они удалялись от Трона и Меркат-Кросс, людей на улицах становилось все меньше.

Лорд Джеймс. У него есть поклонники, и простой народ считает его равным ей. До сих пор она этого в полной мере не понимала.

– Этот печатник – всего-навсего один человек, – заметил Дарнли. – Он высказал свое личное мнение, – настаивал он. – Не может он отвечать за всех и каждого.

Но слова его прозвучали впустую.

Лорд Джеймс действительно удалился из чувства протеста против ее приближающегося замужества и собирался с силами. На ее собственном острове все против этого: королева Елизавета, лорд Джеймс, большинство лордов Конгрегации. Она вынудила лордов подписать Конвенцию, одобряющую брак, но знала, что бумага цены никакой не имеет. Во Франции Карл IX и Екатерина Медичи поддержали ее, равно как Филипп II и папа. Какое это имеет значение? Для внешнего мира большое. Только главное – Шотландия и Англия, а на этой сцене она нисколько не преуспела. Подмостки шатаются под ногами и кажутся очень непрочными.

Надо ли, чтобы ее собственный народ дал разрешение на свадьбу? И если да, как этого добиться? И как быть с Ноксом? Он будет читать проповеди против этого, напоминать об опасности брака между двумя католиками. Можно ли заставить его изменить свое мнение?

Она оглянулась и посмотрела вниз, на Святого Эгидия, на островерхую корону его шпиля, выглядывающую из-за крыш и частично закрытую квадратным Толбутом. «Каждое воскресенье сотни людей слушают там его проповеди, – думала она. – Если б я только могла повлиять на них! Они намного сильней целых тысяч воззваний! Не может быть, чтобы Нокс был совсем слеп и глух; он, конечно, прислушивается к общему мнению и к политическим соображениям. Шотландии нужен наследник – без наследника мы пропадем. А я разрешу ему получить наставления и в протестантской церкви, и в моей собственной, чтобы он набрался мудрости и смог понять всех наших подданных… Да, я дам Ноксу такое обещание. Так что, может быть, с Ноксом все удастся уладить. Я должна еще раз вытерпеть его присутствие и поговорить с ним».

Джон Нокс выглянул в окно. Что за суета? Повсюду сновали люди, и кто-то замахивался, чтобы швырнуть камень, целясь в его – Джона Нокса – окно. Хулиганы! Сколько их развелось в последнее время! Шатаются по улицам Эдинбурга, орут, предаются пьянству, крушат все, что подворачивается на пути. Это влияние королевы и прочих гнусных папистов, которых она привела за собой или, точней говоря, вернула к жизни. Ибо затаившиеся паписты вновь пробудились, как под дождем оживает высохшая и увядшая трава.

И если она преуспеет в своем намерении выйти замуж за английского паписта, Дарнли, будет только хуже.

«Вот почему мой долг – неустанно выступать против, – думал он. – Может быть, я смогу предупредить это».

Рука хулигана опустилась, камень не был брошен. Спутник удержал его, и теперь оба уходят. Нокс вздохнул. Он получил избавление от хлопот по замене разбитых стекол. Уделяя любое время таким делам, в сущности самым обычным и необходимым, он обкрадывает истинное дело всей своей жизни.

– Джон, вы идете в постель? – Нежный голос доносился из дальней спальни, и он расслышал его сквозь хриплый ночной уличный шум, как гончая среди тысяч других слышит голос хозяина.

Маргарет, его новая жена. Он крепко ухватился за железную оконную щеколду, словно это могло укрепить его, успокоить сердце, забившееся при звуке ее голоса.

Он и Марджори тоже любил, мать его сыновей, рыдал много недель после ее смерти. Господь забрал его подругу, и бывали моменты, когда он завидовал Богу, рядом с которым она пребывала, и даже завидовал Марджори, восседающей рядом с Иисусом в высшем блаженстве. Он был одержим земными бунтарскими помыслами: «Она нужна мне больше, чем Тебе. Зачем Ты ее взял? У тебя столько других, у меня же она одна».

И последняя богопротивная мысль – Господь поступил подобно богатому человеку, который, как говорил Нафан Давиду, забрал у бедняка единственную овцу, чтобы приготовить для странника, тогда как сам имел тучные стада. В конце концов, после усердных молитв и слез, он нашел в себе силы передать ее на попечение Господа и сказать – сказать искренне – Бог дал, Бог взял, благословенно будь имя Господне.

И когда он наконец повиновался воле Божией, в его жизнь вошла Маргарет.

Маргарет Стюарт, дочь лорда Окилтри, одного из виднейших протестантских лордов. Она была королевских кровей, ведя происхождение от Якова II, и при обычном ходе вещей стояла бы гораздо выше его, сына купца из Хэддингтона. Но поскольку «нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе»[42], простой человек и дочь вельможи могут соединиться в браке с благословения новой кирки.

И Маргарет возжелала его, она даже больше стремилась к браку, чем он.

«Я склонялся к вдовству, но у Господа были иные намерения», – думал он.

– Джон! – Голос звучал настойчивей.

– Иду, – произнес он, отвернулся от окна и зашагал по сумрачным комнатам и вверх по узкой лестнице.

Ноги не слушались – почему? Неужто у него не найдется сил для того, что сейчас непременно последует? Или ему так ненавистно пробуждение иной стороны своего существа, подавить которую ничто не способно?

Он подошел тесным коридорчиком к дверям спальни с большой двуспальной кроватью. В ней лежала Маргарет, натянув покрывала до подбородка.

– Наконец-то, – упрекнула она.

Нокс стянул повседневный камзол – кожаный, темно-коричневый – и уселся на стул снимать башмаки и чулки. Он все думал о том, как устал, но тело его уже трепетало. Он нарочно стаскивал каждый башмак с большим усилием, как бы демонстрируя самому себе собственную немощь. Башмаки тяжело грохнули о голый деревянный пол.

Потом он прошел к комоду, вытащил ночную рубашку из сурового полотна, неотглаженную и грубую, натянул ее через голову, почти наслаждаясь шершавым прикосновением к коже.

Больше медлить нельзя. Он