Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Зная, что гость повидал мир, она велела девушкам нарядиться чужестранками. Реквизита для игр с переодеванием в ее доме терпимости хватало. Да он по большому счету был и не нужен. Гость должен любоваться на тело, а не на тряпки.

Сначала из-за ширмы зазвучала мелодия в исполнении флейты и систра. В одноместный покой вбежала жизнерадостная чернокожая диктериада с высоким нубийским париком из конских волос на голове, который искусственно удлинял широкое скуластое лицо.

На ее шее позвякивали золотые кольца, а лоб был изрезан шрамами. Резко сорвав с бедер кусок леопардовой шкуры, она предстала перед Геродотом во всей своей красе – с бритым лобком, маленькими торчащими грудями, сильными ногами, крутыми бедрами.

Эфиопку сменила томная не то сирийка, не то иудейка – под переливчатые звуки самбики. Она тоже была в парике, но обычном, египетском, закрывающим лоб и плечи. Голубой муслиновый синдон, украшенный цветочным орнаментом, недолго закрывал ее полноватое тело.

На медной коже запястий и щиколоток диктериады белыми полосами выделялось серебро браслетов. Красные ногти сочетались с не менее красными ареолами сосков. Подбритый с боков лобок пересекала выстриженная в полосу ровная поросль. Большая грудь колыхалась в такт медленным движениям.

Обе девушки то сходились, то расходились, держась за руки перед клинэ Геродота. Повернувшись к нему лицом, поводили плечами, делали руками кругообразные движения, призывно играли бедрами. На галикарнасца пахнуло запахом аравийского нарда.

Наконец, дробно забил тимпан, переливчато засвистела сиринга, взвилась трель флейты в сочетании с нежными руладами самбики. По покою пронеслась стройная длинноногая девушка в оранжевом хитоне с вышивкой. Геродот узнал в орнаменте вавилонские розетки и звезды. Вместе с ней ворвался аромат ванили и шафрана.

Пропитанные маслом волосы прелестницы отливали золотой желтизной. На щеках играл нежный румянец. Длинные черные ресницы оттеняли подведенные свинцовым блеском глаза. В ушах подрагивали маленькие серебряные колокольчики. На не тронутом бритвой лобке курчавились черные волосы.

Теперь уже все три девушки танцевали перед Геродотом. Настолько близко, что он легко мог дотянуться до каждой из них рукой.

«Три – так три», – со сладкой обреченностью подумал галикарнасец, чувствуя, как под хитоном просыпается вожделение.

Вскоре подушки полетели на пол. Геродот сполз на ковер и позволил диктериадам стянуть с себя гиматий и хитон. Последнее, о чем он подумал: «Зато фиванские свиньи надолго запомнят мое выступление…»

Затем отдался во власть спасительной похоти. Теперь он только чувствовал, желал, добивался… Переплетение рук и ног, жадные уста, влажные языки, соленый вкус на губах… Стекающий между грудей пот… Пальцы во рту… Стоны наслаждения… Распахнутые в страстном жаре чресла… И грубые, настойчивые толчки…

3

До Кенхрей Геродот добрался на лембе Харисия.

Старый друг вез в Коринф амфоры с медом. Вообще-то аттическими сладостями, такими как смоквы и мед, торговать за пределами края было запрещено, однако подорожная фортегесия Буле, которую Геродот предъявил элимену, и на этот раз избавила корабль от досмотра.

Когда мореход освободился от вечерней вахты, галикарнасцы откупорили амфору с вином. Так они и сидели в носовой рубке почти до рассвета, вспоминая Галикарнас, Самос, Навкратис, Афины…

Утром показались Кенхреи. На левой оконечностей мола высилась огромная медная статуя Посейдона, державшего в правой руке дельфина, а в левой – трезубец.

Бог морей грозно хмурился, словно предупреждая заходящие в гавань корабли о том, что намерен защищать древнюю Эфирею от посягательств захватчиков.

Чуть в стороне, на берегу под навесом скал белел храм Афродиты. На противоположной стороне рейда виднелись колонны храмов Асклепия и Исиды под красной черепичной крышей.

Над гаванью горбатились Онейские горы, прильнув к прибою, словно бык на водопое. Геродот с любопытством наблюдал, как из скалы извергается чистый поток, а над тем местом в море, где вода пенится, носятся чайки, то и дело пикируя вниз за рыбой.

– Купальня Елены, – со знанием дела заметил стоявший рядом мореход. – Говорят, вода в источнике соленая, но теплая.

Геродот вспомнил, как когда-то проплывал мимо этого места с дядей Паниасидом. С тех пор священная купальня совсем не изменилась – те же птицы, то же белое бурление в морской лазури, тот же увитый плющом алтарь.

Харисий успел разгрузиться к полудню. Заказавший товар купец предложил ему и Геродоту отдохнуть несколько дней в его доме, пообещав, что гости точно не заскучают. Трое матросов после расчета направились в портовый квартал тратить заработанное.

Геродот хотел сразу поехать к Кобону, однако Харисий попросил друга не отказываться от приглашения. Сказал, что к своему связнику тот всегда успеет, а вот отношения с Мосхионом неплохо бы завязать покрепче. Купец вроде бы честный, обязательный – и заплатил, как обещал, и товар забрал без проволочки. С такими надо дружить.

– Я не очень-то мастак вести учтивые беседы, – виновато сказал он. – Ну, ты и сам знаешь… А тебе Мойры язык хорошо подвесили. Сделай одолжение, давай у него вместе поживем.

– Не вопрос, – тут же согласился Геродот.

Объяснив, как найти его дом, купец отбыл в форейоне к своему складу во главе подвод с товаром.

До городской стены друзья тряслись на телеге, груженной клетками с курами. Стоило ей подпрыгнуть на ухабе, как птицы заходились встревоженным кудахтаньем.

Вдоль дороги долго тянулись надгробия некрополя. Когда путники въехали в кипарисовую рощу Кранеон, показался священный участок Афродиты Меланиды.

Покровительница гетер одной рукой придерживала пеплос у живота, при этом другую руку с зажатым в ней краем одежды отвела в сторону, будто на мгновение приоткрыв грудь для взоров почитателей ее красоты. Точь-в-точь как опытная в искусстве соблазнения жрица любви.

«Почему коринфяне называют ее „черной“? – подумал Геродот, вглядываясь в беломраморное тело богини. – Не иначе из-за того, что плотским радостям, как правило, предаются под покровом темноты».

Бросив взгляд на карьер за рощей, где надрывались рабы, добывая богатую золотом коринфскую медь, галикарнасец досадливо отвернулся. Сколько лет уже прошло с тех пор, как он попал в рабство на Хиосе, а неприятные воспоминания все еще отдают болью в сердце.

Наконец, далеко впереди вырос холм Акрокоринфа. Даже на таком расстоянии бросалась в глаза зелень оливковых садов на священных участках Гелиоса, Афродиты и Геры Бунаи с белыми вкраплениями алтарей и святилищ различных богов.

Зубчатая стена цитадели, выпятив прямоугольные пиргосы, извивалась по склону холма словно раненая змея под копытами коня. А у ее основания раскинулся город в окружении более мощной, но такой же извилистой и усиленной башнями стены, над которой золотыми птицами застыли акротерии фронтонов.

Миновав стихийный придорожный рынок перед