Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

живет на земле, – выдержали мы тяжкое бремя войны и победили врага. И это все – радостные лица спасенных, сияющие детские глаза, скупая ласка окруженного ребятами старшины – кажется нам сейчас самой высокой и светлой наградой.

Вечером в наш батальон привезли медали «За оборону Кавказа». Медаль эта была учреждена 1 мая 1944 года.

Бойцы выстроились на Александерплац, спиной к сгоревшему кайзеровскому дворцу. Молодой генерал, в защитном плаще, прочитал длинный список награжденных и вручил им медали с изображением Эльбруса.

Медали товарищей, погибших в боях или умерших, были вместе с удостоверениями отправлены на родину их семьям.

Многие не дожили до радостного Дня Победы.

От вражеского снаряда погиб за Керчью генерал Борис Аршинцев. На ледяной глади Дона пала женщина-пулеметчик Мария Глуз. В лесу, под Гизелью, похоронены храбрые бойцы морской пехоты Игнатьев, Дегтяренко, Волчков. Умерли Белошниченко, Стрепухов. Сраженный неизлечимой болезнью, умер в Крыму генерал Селиванов. На вершине горы Лысой, между Черным морем и кубанской равниной, высится гранитная могила Володи Череды, а на снежной горе Кара-Кая есть дикий камень, под которым погребен младший лейтенант Слава Ковзан.

Далеко-далеко от Кавказа, у реки Вислы, в карпатских ущельях, на берегах чешской Лабы и под Берлином, я видел могильные холмики ветеранов Кавказской битвы, тех, кто честно прошел свой солдатский путь, добывая Отчизне победу. Спят они, эти безымянные герои, непробудным сном, и витает над их памятью вечная слава…

Теплой майской ночью я простился с моими старыми фронтовыми друзьями. События уводили меня дальше, к лесным дорогам Чехословакии, где еще дымились последние огнища боев. Там, теснимые нашими полками, будто волчьи стаи, уходили в леса разрозненные вражеские войска.

Белой и голубой сиренью, песнями, приветственными криками встречали нас чехи и словаки, жители только что освобожденных городов и деревень. Мне довелось видеть, как они, эти возвращенные к жизни люди, прижимались к запыленным гимнастеркам наших солдат, как со слезами рассказывали о черных днях оккупации…

В Праге весенним утром, когда, розовея, стали исчезать, таять над Влтавой остатки тумана, я как-то по-особому радостно понял: война окончена.

Тяжело нагруженный пассажирский поезд идет на восток. На Родину возвращаются первые партии солдат-фронтовиков. Медленно уплывают назад зеленые польские поля, перелески, краснокрышие фольварки. Непросохшим цементом, свежей сосной пахнут мосты. На полуразрушенных вокзалах работают строители. Они улыбаются нам, провожают поезд дружным перестуком молотков, лопат, протяжным пением пил…

В вагонах не умолкают разговоры. Обветренные, загорелые солдаты степенно говорят о пахоте, о хлебе, о литье чугуна, о тракторах – обо всем, чем они жили в дни мира и к чему возвращаются сейчас, после долгих суровых испытаний.

Немногословно, сдержанно, тихо говорят солдаты о самом близком и дорогом: о женах и детях, об отцах и матерях, показывают друг другу бережно хранимые фотографии, перечитывают письма. Я понимаю и разделяю эту скупо выраженную, но глубокую и волнующую солдатскую радость – в кармане моей шинели лежит письмо, в котором написано, что меня ждет вся моя большая семья…

Ранним утром поезд останавливается на границе.

Люди выходят из вагонов, обнимаются.

Вот она, наша милая, наша родная земля! Изрытая окопами, израненная воронками, истоптанная танками, она еще пахнет дымом, темнеет пожарищами, но уже наливается новый колос на ее бескрайних нивах, и неустанно творит новую мирную жизнь добрый, могучий, свободный труженик-народ.

Здравствуй же, мать-Родина! Здравствуй, будущее!

Будущее! Сколько раз мечтали, сколько раз говорили мы о нем, сидя в лесных землянках у моря, взбираясь на ледяные перевалы горных хребтов, двигаясь по песчаным заснеженным бурунам! Сколько жизней отдано за наше мирное, счастливое будущее, сколько крови за него пролито!

Будущее – это жизнь. А жизнь ни одну секунду не стоит на месте, и завтрашний день предстает перед нами, как день сегодняшний, такой, каким мы его представляли…

Народ наш залечил раны земли, воздвиг новые селения и города, насадил множество молодых деревьев и цветов, и все в этот майский день источает густой, по-весеннему волнующий запах земных щедрот: и полноводная река, и заречные травы, и зеленые клены, и влажная резеда в озаренных солнцем клумбах.

Мы стоим у причала. Издалека доносится до нас протяжный гудок. На розовеющей реке, у излучины, показывается белый, как лебедь, теплоход. Впервые прошел он по великому водному пути, сотворенному людьми в степях, – Волго-Донскому каналу имени Ленина.

На борту теплохода, среди многих пассажиров, те, кого мы ждем, – гости из Германской Демократической Республики. Обрадованные и смущенные дружеской встречей, они стоят на палубе, обнажив головы, а снизу к ним тянется лес приветственно вскинутых рук.

Какие же трагические события в истории народов должны были произойти, какой дорогой ценой должны были заплатить люди за то, чтобы отстоять свободу, правду, добро, защитить право каждого человека на счастье!

Немецкие делегаты медленно спускаются по сходням. Впереди идет коренастый человек с короткими рыжеватыми волосами. Я слышал о нем – гитлеровцы годами томили его в тюрьме, мучили, он дважды бежал из лагеря, бродил на чужбине и наконец дождался часа свободы. Вот он пробирается сквозь толпу людей, молчаливый, потрясенный, и за ним идут его товарищи, мужчины и женщины, граждане новой Германии.

Рыжеватый человек останавливается, прижимая к груди цветы. По его щеке медленно стекает слеза. Подняв тяжеловатую, с жесткими рабочими пальцами руку, он произносит по-русски:

– Да здравствует Советский Союз! Да здравствует мир!

И все люди отвечают:

– Да здравствует мир!

Матерь человеческая

Эту женщину я не мог, не имел права забыть.

Нелегкая ее жизнь, чистая душа, характер, глубокий и добрый, наконец, то, как в полном одиночестве пережила она те страшные месяцы, которые стали для нее великим испытанием, – все это было мне известно, и я не забывал ее. Но потом отмеченные кровавыми боями последние годы войны, трудные походы по чужим землям, ранение, госпиталь, возвращение в разоренную врагами родную станицу, потеря близких, дорогих моему сердцу людей стерли, размыли в памяти образ этой женщины, и черты ее забылись, словно растаяли в белесой пелене утреннего тумана над захолодавшей осенней рекой…

Прошли годы… И вот однажды в древнем прикарпатском городе, куда я приехал по просьбе старого фронтового друга, мне вдруг вспомнилось все, что я знал о женщине, которую не смел забыть.

Получилось это так. Каждое утро, до восхода солнца, я выходил на прогулку: бродил по пустынным аллеям векового парка, медленно поднимался по крутому склону высокого холма, который местные жители именовали Княжьей горой. Там, на вершине холма, присев на железную скамью, я любовался старым городом. Озаренный желто-розовыми солнечными лучами, повитый легкой,