Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Сараи были без окон, сквозь все щели валил из них густой дым. Вначале я подумал, что они горят, но, когда мы с шофером, выйдя из машины, подошли к распахнутым дверям, оказалось, что бойцы Глуза разожгли в сарае костры, чтобы согреться и сварить ужин.

Огромный сарай, в который мы вошли, был полон дыма, и я еле разглядел сидевшего у костра Глуза. Черный от копоти, раздетый до пояса, лейтенант деловито осматривал гимнастерку. Свет костра освещал его волосатую грудь, могучие мускулы и крутые плечи. Рядом, накрывшись тулупом, сладко спала Мария.

– Восьмые сутки не раздеваемся, – закричал Глуз. – Так движемся, что даже умыться нет времени. Вот отдыхаем в затишке и ведем истребительный бой с самым страшным противником.

Стащив сапоги, Глуз покосился на Марию, подморгнул мне и сказал вполголоса:

– Пока моя краля спит, пойду искупаюсь.

– Куда? – не понял я. – Разве у вас тут баня есть?

– Какая там баня! – засмеялся Глуз. – Наша баня застряла, буксует где-то под Невинкой, никак выбраться не может. У меня везде своя баня…

Глуз быстро снял штаны, белье и крикнул невидимым из-за дыма бойцам:

– Эй, орлы, кто хочет париться?

Поглаживая живот, он рысью выбежал из сарая и бросился в снежный сугроб. Несколько голых бойцов с гоготом побежали за ним. Они кувыркались в сугробе, толкали друг друга, вздымая тучу снега, прыгали, яростно терли спины, руки, ноги, и от их красных мускулистых тел валил густой пар.

– Э-хх, хор-рошо! – зарычал Глуз, вбегая в сарай.

Схватив полотенце, он ожесточенно растер тело, мгновенно оделся и, выпив стакан водки, стал закусывать круто посоленной краюхой ржаного хлеба.

– Как на свет народился! – сияя блаженством, возгласил он. – Будто сто пудов с себя сбросил. Теперь можно крыть на Армавир.

Повернувшись ко мне, Глуз ткнул пальцем в планшет:

– Вот ведь как движемся – без задержки! А почему? Ума у нас прибавилось, вот почему. Теперь уж мы не лезем на рожон, как бывало, а берем его внезапностью, хитростью, обходим его, проклятого, дороги ему отрезаем, блокируем.

Он застегнул планшет и, закинув его за спину, спросил:

– Вы новый боевой устав читали?

– Читал, хороший устав.

– Что там хороший?! Замечательный, я вам скажу, устав. Вот по этому уставу мы и воюем теперь. Поглядите завтра, что мы ему разыграем под Армавиром…

Закашлявшись от дыма, проснулась Мария. Она села, протерла глаза, заправила под шапку пышные волосы и, поглядев на Глуза, сказала укоризненно:

– Что-то ты очень чистый, Ваня? Опять, наверное, голый в снегу купался?..

– Погоди, Марусенька, – ласково перебил Глуз, – ты сперва с товарищем поздоровайся, а то так, с места в карьер, не годится.

– Извините, пожалуйста, – повернулась ко мне Мария, – за дымом не видно. А Ваню я всегда пробираю за его баловство, потому что он как маленький. Вошла ему блажь в голову купаться в снегу, да еще людей за собой тащит. Простудятся, черти, а потом возись с ними.

– Ничего, Марусенька, не простудимся, мы народ закаленный.

Немножко стесняясь меня, Глуз осторожно касался рукой то плеча, то руки или колена Марии, и я видел, что его скупые прикосновения таят в себе целомудренную любовь сильного и простого человека, который в суровой походной жизни находил счастье в том, что хоть один час в сутки видел любимую женщину, мог поговорить с ней, услышать ее голос.

Ровно в полночь Иван Глуз вывел свою роту из сараев и повел ее сначала по берегу Кубани, а потом, дойдя до пересечения дорог, повернул прямо в степь, оставляя правее горящий Армавир. Рота шла пешком, растянувшись длинной цепочкой по снежной степи. Машины были оставлены в сараях.

– Мы обогнем город и выйдем на дорогу Армавир – Кропоткин, – сказал Глуз, поворачиваясь спиной к ветру. – Фрицы не ждут нас на этой дороге, и, когда наши нажмут на них, они побегут сюда. Тут мы их и встретим как полагается…

Ветер гнал по холмам и оврагам снежную поземку, валил с ног людей, но люди шли не останавливаясь и волочили за собой тяжело нагруженные сани.

Задолго до рассвета рота Глуза вышла к железной дороге, залегла вдоль насыпи и приготовилась к бою.

Темное небо над Армавиром светилось багряными сполохами. Гитлеровцы жгли город. Сквозь бешеный шум ветра оттуда доносились глухие взрывы.

Бой за Армавир начался через полтора часа. Гвардейцы обошли город с юго-востока и, открыв ураганный артиллерийский огонь, ворвались на улицы города. В это время наши части, действовавшие справа, выбили фашистских гренадеров из близлежащих станиц и, оставляя Армавир позади, ринулись в направлении к городу Кропоткину. Вражеские солдаты побежали вдоль дороги, где их встретила кинжальным огнем рота Глуза.

Двадцать третьего января Армавир был освобожден. Он лежал перед бойцами черный и страшный, изуродованный дымящимися развалинами.

В этот же день кавалеристы Селиванова ворвались в Изобильное и понеслись на Расшеватку и Ладовскую Балку.

Двадцать девятого января был взят Кропоткин, а на следующие сутки пехотинцы полковника Шварева и полковника Шевченко стремительной атакой сбили фашистов с тихорецкого рубежа и после короткого боя взяли Тихорецк.

Теперь уже все ростовские коммуникации Клейста были перерезаны советскими войсками, и за его спиной остался один путь – таманские плавни с выходом в Крым через Керченский пролив. Оберегая этот последний путь отхода, Клейст крепко держался за линию Новороссийск – Краснодар.

Дорога наступления! О, как хорошо запомнил я эту дорогу, по которой пробирается мой обледенелый газик! Я запомнил ее еще тогда, в жаркие летние дни. Какой горькой была для нас эта дорога, с ее трагическим, затемненным пылью солнцем, с умирающими в телегах ранеными, с плачущими женщинами, с солдатскими могилами, разбросанными по истоптанной копытами степи!

Прошло сто девяносто два дня, и вот передо мной лежит эта дорога, та самая, по которой мы отступали летом и которая становится теперь дорогой нашей славы.

Зарываясь в сугробы, скользя по обледенелым косогорам, несется вперед испытанный газик, и ветер с хлопаньем рвет его покрытый инеем брезентовый тент…

В дорожных кюветах, точно серые, присыпанные снегом камни, темнеют трупы гитлеровских солдат. Они лежат на склонах снежных холмов, на перекрестках дорог, на ледяных берегах замерзших рек, среди бесчисленных сугробов, под высокой железнодорожной насыпью.

На буром снегу – поваленные набок паровозы, железные остовы платформ, перевернутые вагоны, цистерны. Все мосты взорваны, и вокруг мостов – отброшенные взрывом куски бетона и железа, обломки досок.

Станционные пути забиты вражескими эшелонами. Часть из них сожжена.

Это целый город железных руин с