Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

такая меня тоска взяла, что хоть на стенку лезь. Что ж это, думаю, получается? Хлопцы там воюют, а ты тут лежишь, на море смотришь, и девчата за тобой эти самые утки выносят. Собрался я выписываться, в аккурат перевели меня в палату для выздоравливающих, уже документы оформлять стали – и тут на тебе, здравствуйте…

Тряхнув чубом и покосившись на дверь кухоньки, по стенам которой плясали багряные отсветы пылающих в печке дров, Иван Глуз подмигнул мне и засмеялся:

– Сижу я один раз на койке, читаю письмо от Васьки-зенитчика и горюю, что жена моя Маруся осталась в Донбассе и ничего не может написать, и вдруг – представляете? – входит в палату сестра-хозяйка в белом халате и кричит сумасшедшим голосом: «Старшина Иван Глуз!» Вскакиваю я с койки, гляжу, а сестра эта самая бежит ко мне, раскинув руки, и узнаю я, что это не сестра, а собственная моя жена Мария…

– Как же это получилось?

– Да очень просто и получилось. Эвакуировалась она с Донбасса – мы в Юзовке жили, – попала в Ростов, потом в Армавир, а из Армавира ушла с госпиталем в Сочи. Госпиталь этот громадный был, она сразу и не узнала, что я там лежу, а когда документы оформлять стали, дозналась все-таки…

– Ну и где же она теперь?

– Со мной, конечно, где ж ей больше быть!

– Как с вами? Здесь?

– А то ж где?

Глуз еще раз подмигнул и крикнул:

– Маруся!

– Чего тебе, Ваня? – отозвался из кухни звонкий голос. – Погоди немного, картошка сейчас будет. Ты ж любишь, чтоб сухая была и поджаренная, значит, жди!

– Да я не про картошку, Маруся! Выйди, прошу тебя!

– А чтоб тебе, Ваня! Сгорит твоя картошка, сам виноват будешь…

Из дверей кухни показалась высокая, дородная женщина в солдатской гимнастерке, в кирзовых сапогах и в защитных брюках, поверх которых была надета короткая черная юбка. Красивое лицо женщины пылало румянцем, серые глаза под темными бровями смотрели спокойно и весело.

– Вот, – повернулся ко мне Глуз, – извольте радоваться: второй номер пулеметного расчета гвардии красноармеец Мария Никифоровна Глуз…

– Ты что, Ваня? – смутилась женщина. – У меня там картошка жарится, люди ужин ждут, а ты балуешь…

– Да я ничего. Просто товарищ познакомиться хотел, – примирительно сказал Глуз. – Иди, Марусенька, готовь ужин да смотри, чтоб картошка была по всем правилам, а то есть хочется, аж живот подвело.

Женщина ушла. Маленький ефрейтор с худой, детской шеей и курчавыми рыжеватыми волосами – он лежал около стола, вытянув ноги, – сказал грустно:

– Вы, товарищ лейтенант, нашли свою супругу, а найду ли я свою жену и свою дочку – это неизвестно. Они так и не смогли уйти из Пятигорска. Вот приближаемся мы к Пятигорску, а у меня сердце холодеет, честное слово…

– Ничего, Гольдберг, найдешь и ты. Мир не без добрых людей. Спрячут твою жену, если надо.

– Пусть бы ваши слова исполнились, товарищ лейтенант, – печально сказал ефрейтор, – а только болит у меня сердце, словно, знаете, горе чует…

Ефрейтор замолчал. Глуз кончил собирать пулемет, протер тряпкой синеющий вороненой сталью диск, убрал на подоконник масленку, тряпки, шомпол, поставил пулемет в угол и застелил стол газетой. Бородатый старик хозяин – он сидел на табурете возле двери – поднялся и крикнул в кухню:

– Бабка, ты бы скатерку достала товарищам! Чего ж они на газете ужинать будут? Это ж, чай, не фашисты. Заслужили скатерку!

Сгорбленная старушка в черном платье выбежала из кухни в сени, застучала там какими-то ведрами и внесла в горницу аккуратно сложенную цветастую скатерть. Она застелила скатертью стол, разгладила ее ладонями и усмехнулась:

– Для вас не жалко, голубчики, ужинайте. Как раз Рождество ведь, праздник большой. Вот вы по-домашнему и поужинаете.

Пока Мария со старухой, осторожно переступая через ноги лежащих бойцов, носили из кухни сковороды с картошкой, резали хлеб и раскладывали ножи и вилки, Глуз успел рассказать мне о своей службе.

– Командую я штурмовой ротой, – сказал он. – Лейтенанта мне присвоили уже тут, а на Лысой я еще был младшим лейтенантом. С тех пор вроде и времени не так уж много прошло, да много воды утекло.

– Да, воды утекло много, – согласился я, – и воевать мы уже, кажется, научились…

– Обороняться хорошо научились, – задумчиво протянул Глуз, – а наступать только учимся, первую, можно сказать, практику проходим. Но мы эту практику быстро пройдем, по всему видать… Вот у меня два больших боя тут было – под станицей Змейской и под Пришибской, – а за эти два боя людей не узнать, даже молодые настоящими солдатами стали.

– Хватит, Ваня, – прервала Мария, – пусть хлопцы ужинают да спать ложатся, а то ты ведь подымешь их ни свет ни заря…

– Правильно, Марусенька! – закричал Глуз. – Айда, хлопцы, к столу!

Бойцы – их было человек десять – поднялись с пола, перенесли стол на середину горницы и расселись на лавках. Они зевали, потягивались и подшучивали друг над другом.

– Это мои пулеметчики, – сказал Глуз, – они всегда со мной размещаются, потому что я их, орлов, на отдыхе уму-разуму учу.

Один из бойцов порылся в мешке и достал большую, обтянутую серым сукном немецкую флягу.

– Трофейный коньячок, товарищ гвардии лейтенант, – усмехнувшись, сказал боец. – В танке сегодня добыл три фляги.

Ужин прошел шумно и весело. У всех была только одна тема разговора – наступление. Лишь изредка кто-нибудь вспоминал тяжелые дни летних и осенних боев, чтобы назвать имена погибших в этих боях товарищей, но я замечал: как только заговаривали об этом, тотчас же лица всех сидящих за столом мрачнели и воцарялось угрюмое молчание. Видно было, что людям тяжело вспоминать эти полные горечи дни и что теперь каждый охвачен иным настроением – радостью движения вперед.

– Что было, то прошло, – тряхнул головой Глуз, – пущай потом военные профессора разбирают, чего мы недоделали летом, что сделали плохо или не так, как надо. А мы за эту осень многому научились и теперь идем вперед. Я знаю только одно: что наша страна не приучена была к войне. Мы, конечно, понимали, что нам когда-нибудь придется воевать, но не это было у нас в думке, потому что мы смалку учились строить, а не разваливать да поджигать. Ну а теперь, раз они, паразиты, накинулись на нас, пущай держатся, потому что мы не привыкли шутки шутить…

Мы проговорили почти до полуночи, потом бойцы улеглись на соломе и захрапели, только Глуз с женой, чуть опьяневшие, сидели на лавке и негромко пели протяжную песню:

Ой да скатилася ясна звезда