Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

В одном из полуразрушенных домов на улице Кирова я увидел Григория Осмоловского, комиссара партизанского отряда «Терек», с которым я встречался в степных бурунах.

Осмоловский сидел на табурете, записывая что-то карандашом в блокноте, его окружала группа людей. Увидев меня, он весело усмехнулся, протянул мне руку и закричал:

– Ну вот, дождались мы наконец! Вернулись в Моздок! Видел, что паразит сделал с городом? Теперь устанавливаем тут Советскую власть. Работы по горло.

Он протягивает мне листок, на котором отпечатан на машинке приказ генерала Хоменко:

«С сего числа город Моздок считать освобожденным от фашистских оккупантов. Все законы Советской власти с сего числа вступают в силу на общих основаниях…»

– Все в порядке! – смеется Осмоловский. – Коротко и ясно.

Сотни жителей Моздока вышли на улицы. Они бродят по городу, обнимают бойцов, расспрашивают их о положении на фронтах, о Москве, о близких. На воротах и на крышах домов вывешены красные флаги.

А по улицам непрерывным потоком движутся на запад наши наступающие полки.

Навстречу им медленно идет колонна пленных гитлеровцев. В длинных шинелях, закутанные в платки и одеяла, они бредут, угрюмо опустив головы.

Погода все время меняется: мороз спадает, снег становится тяжелым и рыхлым, днем стоят такие густые туманы, что в десяти шагах ничего не видно. Когда они рассеиваются, над Терской равниной светит солнце, а под снегом начинают журчать ручейки. В такие часы дороги превращаются в жидкое месиво, по которому, разбрызгивая воду, бредут мокрые пехотинцы. Но появление январского солнца – только минутный каприз кавказского климата. К ночи мороз крепчает, оттаявшие за день деревья покрываются пушистым инеем. Разливы воды на дорогах замерзают, и начинается гололедица. Люди идут в обледенелых, тяжелых шинелях, обозные кони спотыкаются и падают; окутанные паром грузовики, звеня цепями, буксуют на ледяных подъемах.

Но ничто в эти дни не может остановить наступающие армии нашей Северной группы. Оторвавшись от своих запаздывающих тылов, десятки тысяч бойцов и офицеров с боями движутся на северо-запад, не давая гитлеровцам опомниться и организовать оборону на подготовленных рубежах.

Прорвав оборону севернее Моздока, конница Селиванова и Кириченко, поддерживаемая танками, вырвалась вперед, форсировала замерзшие степные каналы и реки и устремилась к двум крупным опорным пунктам вражеской обороны – селениям Солдато-Александровское и Воронцово-Александровское.

В ночь на 4 января гвардейцы генерал-майора Захарова вышли на подступы к Нальчику. Озаренный пламенем Нальчик был перед ними на расстоянии одного броска.

Командир 3-го стрелкового батальона гвардии капитан Накин, возглавив штурмовую группу, первым кинулся к пылающим нальчикским окраинам.

Весь город уже содрогался от взрывов, грохота, треска. В дыму и пламени мелькали темные фигуры удиравших в сторону ипподрома фашистских солдат. С востока, юга и севера в город входила советская пехота.

Очередная сводка Совинформбюро коротко сообщила:

«Четвертого января наши войска после решительной атаки овладели городом и железнодорожной станцией Нальчик».

В течение трех суток, с 5 по 8 января, войска генерала Масленникова взяли Прохладный, Майский, Котляревскую, Кызбурун, Баксан, Старую Крепость, Курскую, Новопавловскую, Горькую Балку, Старомарьинский, ряд железнодорожных станций и вышли на ближние подступы к Пятигорску и Минеральным Водам.

Девятого января берлинское радио огорошило своих слушателей сообщением об «отходе» Клейста, причем сделало это так, чтобы немцы не поняли, что заставило гитлеровскую армию покинуть свои позиции.

«Седьмого января вечером, – сообщило радио, – в Берлине стало известно, что германские войска на Восточном Кавказе планомерно проводят сокращение линии фронта посредством снятия выдвинутых вперед опорных пунктов. Советские атаки на германские арьергарды остались безуспешными, несмотря на введение в бой крупных танковых сил».

Берлинское сообщение было сделано в ту пору, когда группа Клейста откатилась уже на сто тридцать километров и не смогла удержаться ни на одном рубеже. Клейст не мог остановить бегства своих дивизий. Каждому фашистскому солдату мерещилось окружение, и каждый из них стремился возможно быстрее уйти на запад. Правда, это еще не было катастрофой, но вера в свои силы у гитлеровских солдат уже была поколеблена.

Я подъезжал к хутору близ Баксана, когда стало смеркаться. Шоферу надо было подклеить камеру, и он попросил меня сделать на ночь остановку. Мы добрались до конца улицы и, выбрав домик, в котором не было видно никаких разрушений, остановились у ворот. На зычный шоферский сигнал из дома вышел бородатый старик на костылях. Он открыл ворота, и мы въехали во двор.

Шофер стал возиться с машиной, а меня старик повел в дом. Дом этот, состоящий из одной большой горницы и тесной кухоньки, был битком набит отдыхающими бойцами. Сняв сапоги и разукрасив всю печь мокрыми портянками и шинелями, бойцы лежали на соломе, толстым слоем устилавшей пол. Низкая горница была наполнена паром и махорочным дымом.

У стола, расстегнув гимнастерку, сидел высокий, плечистый человек. Пышный чуб его свешивался прямо на глаза, большие смуглые руки были кинуты на стол, на котором поблескивали части разобранного ручного пулемета. Два немецких светильника в залитых парафином картонных коробках смутно освещали скуластое, с грубыми чертами лицо сидящего у стола человека.

Когда он поднял голову, я сразу узнал его: это был старшина Иван Глуз, тот самый, который командовал ротой на горе Лысой, где я провел трое суток и где погиб 16-летний Володя Череда. Впрочем, теперь уже Иван Глуз не был старшиной – на его защитных петлицах алели лейтенантские кубики, а на гимнастерке сверкали ордена Красного Знамени и медаль «За отвагу».

– О! Старый знакомый! – весело закричал Глуз. – Сколько лет, сколько зим!

– Говорят, гора с горой не сходится…

Мы обнялись.

Протирая промасленной тряпкой части пулемета и с резким щелканьем ставя их на место, Глуз рассказал мне, каким образом он покинул побережье и оказался на Тереке.

– Я там, на этой чертовой горе, сидел с хлопцами аж до октября месяца, – скаля белые зубы, сказал он. – Ей-богу, надоела она мне хуже горькой редьки. За это время мы отбили шестьдесят три атаки. Это сказать легко… Вы поверите, народ мой в кровавых боях выбывал из строя пачками, а мне хоть бы что! Никакая пуля не брала. Хлопцы уже посмеиваться стали – заколдован, говорят, наш старшина. И вот как пошли они в шестьдесят четвертую атаку, так и продырявили мне руку и ногу…

Глуз приблизил к светильнику лоснящиеся от ружейного масла руки – они были перевиты темными, крепкими, как проволока, жилами, – отвернул рукав и показал мне красноватый шрам выше локтя:

– Во! Видали? Навылет прошла, а кость не задела. В ноге тоже не очень опасное ранение оказалось. Ну, провалялся с месяц в госпитале – в Сочи меня увезли, – и