Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Керчь? Переправить через пролив такую махину – это не шутка. У него ведь тут не две и не три дивизии, а добрых двадцать пять. Попробуйте сразу переправить через пролив такую банду.

Генерал помолчал. Молодой боец принес и поставил на стол чайник с кипятком, печенье и два стакана. Мы присели к столу.

– Да, наступил важный перелом, – тихо сказал Хижняк, отхлебывая горячий чай, – это все чувствуют, и у каждого сейчас ожидание чего-то значительного. Сталинград все перевернул, теперь уже каждый солдат понимает, что оборона наша закончилась и вот-вот начнется наступление.

– Да, надоело людям торчать в обороне!

– Еще как надоело! Особенно после летнего отступления, когда стыдно было в глаза смотреть друг другу. Вы помните, какие разговоры велись в народе? «Что же наша армия-защитница оставляет нас на произвол судьбы?» Разве можно все это забыть? Конечно, каждый, кто пережил это, теперь ждет наступления, как праздника…

Он опять замолчал, задумчиво глядя на колеблющийся огонек коптилки. Разрисованное морозом и запорошенное снегом окошко землянки светилось в полумраке голубовато-зеленым светом. Слышно было, как за окном шумит ветер и поскрипывает под ногами часового снег.

– За ним теперь надо следить не спуская глаз, – сказал генерал.

И хотя генерал не сказал, за кем именно надо следить, было понятно, что речь идет о противнике, потому что словом «он» на фронте обычно именовали врага.

– За ним надо следить, потому что он, почуяв недоброе, может сняться с позиций. Я приказал разведчикам, чтобы его ни на одно мгновение не теряли из виду.

Закинув руки за шею, генерал потянулся и сказал, растягивая слова:

– Вот ведь будет радость, когда мы перейдем наконец в общее наступление.

– Еще бы!

– Так долго ждали мы, что больше ждать невмоготу. Сегодня уже двадцать второе декабря. Скоро Новый год. Объезжал я батальоны, а солдаты прямо говорят: «Что ж, товарищ генерал, Новый год будем в обороне встречать или вперед пойдем?» Пообещал и им, что пойдем вперед…

Он поднялся с табурета, застегнул китель, нахлобучил шапку и кинул мне:

– Выйдем, что ли?

Мы вышли из землянки. Вокруг шумели и поскрипывали деревья. Ветер крутил над лесом снег, наметал на полянах сугробы, посвистывал в обледенелых ветвях. За лесом, на горизонте, зеленели отсветы ракет и метались лучи прожекторов. Сквозь шум ветра оттуда доносилось хлопанье пулеметов, и глухо бухали взрывы.

Поеживаясь от холода, мы вернулись в землянку. Боец уже постелил нам постели – генералу на его походной койке, мне на складной, обтянутой брезентом раскладушке.

Кряхтя и позевывая, Хижняк снял сапоги, китель и лег.

Я тоже лег, но долго не мог уснуть. На столе хозяйничала появившаяся откуда-то мышь. Часовой за окном надрывно кашлял, потом разговаривал с кем-то вполголоса. Обрывки тревожных мыслей беспокоили меня: то я вспоминал убитого на горе Лысой Володю, то кашляющего кровью Селиванова, то встречу с партизанами в бурунах, то свою семью.

Проснулся от громкого стука в дверь.

Хижняк уже сидел на своей кровати. Перед ним стоял засыпанный снегом человек и, торопясь, глотая слова, докладывал скороговоркой:

– Товарищ генерал! Получен приказ о переходе в наступление…

Не дослушав доклада, Хижняк вскочил с кровати, оделся и хрипло крикнул прибывшему офицеру:

– Немедленно вызывайте начальника штаба и командиров частей. Ну вот!.. Ну вот… – бросил он мне взволнованно. – Начинается… В добрый час… А мы только вечером говорили…

– Наступление!

– Наступление!

– Теперь пойдем вперед!

– Теперь мы с ним рассчитаемся!

Такие разговоры в ночь на 23 декабря можно было слышать в каждом взводе, в штабах, на узлах связи, в окопах, на аэродромах. Все пришло в движение.

По телефонному кабелю во всех направлениях полетели слова коротких приказов, рапортов, донесений. В течение часа все было поднято с мест: готовились к бою солдаты, штабные офицеры, летчики; подогревая моторы машин зажженной паклей, засуетились шоферы; обозники стали запрягать лошадей; по дорогам, разбрасывая снег, неслись мотоциклеты.

Сбитая с оборонительных рубежей между Тереком и горами танковая дивизия полковника доктора Кюна, полк «Бранденбург», эсэсовцы дивизии «Викинг» и горнопехотная дивизия генерала Думитреску начали отход на север и северо-запад.

При отходе гитлеровцы стали взрывать за собой мосты, жечь дома, мельницы, колхозные фермы, подпиливать и рушить на дорогу телеграфные столбы; они закладывали тысячи мин и сооружали множество противотанковых препятствий.

До отступления фашисты избегали публично расстреливать людей и делали это тайно, увозя арестованных куда-нибудь за город. Теперь, отступая, они чинили свои зверства открыто, словно мстили мирным жителям за то поражение, которое потерпели на фронте.

– Нельзя задерживаться, – тревожились бойцы, – перебьет он, подлюга, весь народ!

– Всех не перебьет! – угрюмо говорили другие. – Ну и мы с ним, гадом, расправимся так, что он внукам своим закажет соваться к нам…

В течение ночи и следующего дня гвардейцы генерала Хижняка одним ударом сбили с оборонительных рубежей вражеские арьергарды, настигли отступающие головные силы фашистов и ударили им в спину.

Двадцать третьего декабря были освобождены первые населенные пункты Терской равнины: Дзауджикау, Кадгарон, Ардон, Алагир, Ногкау. Они лежали перед нами, повитые черным дымом пожарищ, изуродованные взрывами, и снег вокруг них был пепельно-серого цвета.

Вечером я сидел в одном из окраинных домов Ногкау и слушал, как капитан Савельев, командир батальона, допрашивал пленного унтер-офицера Герберта Инцмера, служившего в 13-й танковой дивизии.

Унтер-офицер в промокшей одежде – под ним подломился лед, и наши бойцы вытащили его из воды – сидел на лавке и, тупо уставившись на огонек фонаря, монотонно давал показания, которые сидящая у стола девушка-переводчица записывала в толстую конторскую книгу.

Вот часть его показаний:

«Офицеры нам никогда не сообщали о Сталинграде, – заявил Инцмер, – но мы в последние дни узнали об этом от солдат-отпускников, которые возвращались из Германии и, в свою очередь, услышали о сталинградской катастрофе от летчиков транспортных самолетов, которые посылались к Волге. Лишь после того, как факт окружения армии Паулюса стал известен солдатам, нам глухо сообщили о том, что под Сталинградом 65 русских дивизий окружили две немецкие дивизии, но что якобы эти русские дивизии уже почти окружены и, чтобы окончательно замкнуть там кольцо вокруг русских, требуются дополнительные войска, а поэтому мы должны слегка сократить фронт на Кавказе…

Вчера меня с двадцатью человеками оставили, чтобы прикрыть отступление батальона, но русские прорвались очень быстро, и нам пришлось бежать. Мы вскочили в приготовленную для нас трехтонную машину, однако дорога уже была перерезана русскими, и мы сдались в плен безо всякого сопротивления.

Нам говорили, что отступать мы будем только до Георгиевска, но среди солдат уже ходил слух, что германская армия отступает потому, что русские перешли в решительное