Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

наступление. Настроение у всех было подавленное, часто можно было слышать разговоры о том, что мы попали в тяжелый переплет, что произошла какая-то катастрофа. Многие боялись, что русские могут отрезать нас, окружить и уничтожить. Некоторые из солдат утешали себя надеждой, что скоро начнутся дипломатические переговоры и будет заключен мир, хотя бы для этого Германии и пришлось оставить занятые ею советские территории».

Тридцать первого декабря я уже был с батальоном Савельева в отбитом у противника большом осетинском селении Дур-Дур. К этому времени нашими войсками были уже взяты Красногор, Дигора, Мостидзах и Карман-Синдзикау. Все время сбивая вражеские арьергарды, наши войска держались на спине противника и не давали ему ни на час передышки.

Отдыхая в жарко натопленном доме гостеприимного старика осетина, мы с капитаном Савельевым вспомнили, что завтра Новый год, и решили встретить его. Ординарец Савельева добыл бутылку спирту, улыбающийся хозяин поставил на стол овечий сыр и кувшин с вином, и мы уселись вокруг стола, включив радиоприемник.

Нам всем было особенно приятно услышать в этот вечер Москву.

И мы услышали новогоднюю речь Михаила Ивановича Калинина, который упомянул о наших войсках на Кавказе.

– Не забыл Калиныч и нас, – радостно сказал Савельев, – уже знает, как мы гоним фашистов с Кавказа…

Капитан Савельев приподнял жестяную кружку со спиртом, подумал и сказал серьезно и торжественно:

– Товарищи! До Нового года немного осталось. Но мы не можем ждать полуночи, нам сейчас надо выступать. Я хотел бы выпить за наше наступление и за большую победу. Вот Михаил Иванович говорил только что о том, что положение на всем фронте изменяется в нашу пользу. Прямо скажу вам, что у меня на душе полегчало, когда я услышал сегодня эти слова. Москва знает, что надо делать, и следит за каждым из нас. Выпьем же, товарищи, за Москву, за наше солдатское счастье в новом, тысяча девятьсот сорок третьем году…

Мы все выпили и через десять минут покинули Дур-Дур.

В эту новогоднюю ночь гвардейская пехота завязала бои на подступах к селению Чикола, в котором гитлеровцы создали опорный пункт обороны, прикрывавший отступление из главных сил. В нескольких километрах от Чиколы вспыхнул яростный бой на высотах у селения Сурх-Дигора. Туда ворвалась небольшая группа бойцов во главе с командиром роты Коротаевым. Бойцы Вторушкин, Катрич, Грудеев, Симбол, Галушко, Чеботков, Семиверстов забросали фашистов гранатами, расстреливали убегавших вражеских солдат из ручных пулеметов.

Удар на Сурх-Дигору отвлек внимание противника, и тогда гвардейцы атаковали селение Чикола. На окраинах его завязались рукопашные схватки. Зажженное гитлеровцами, оно пылало, как факел, издалека освещая сугробы снега. К утру селение было взято.

Теперь уже вся вражеская группировка отступала в направлении к Прохладному, причем отступала поспешно, взрывая свои склады боеприпасов, сжигая выбывшие из строя машины, бросая военное имущество.

Одновременно с оттягиванием левого крыла Клейст отдал приказ о том, чтобы 1-я альпийская дивизия «Эдельвейс» покинула высокогорные перевалы и немедленно спустилась в равнину. Однако, разбитая на множество мелких групп, дивизия не смогла совершить одновременный отход. Лишь часть ее успела спуститься с гор и присоединиться к отступающим фашистским войскам, а запоздавшие отряды егерей, не сумевшие оторваться быстро и незаметно, оказывались в зоне, уже занятой советскими войсками. Некоторые из них без всякого сопротивления сдались в плен, а наиболее упрямые поворачивали в горы и бродили по ущельям.

В холмистых лесах близ селения Чикола добровольно сдалась в плен группа гитлеровских егерей – девять человек. Они пришли на хутор, где располагался наш отдыхающий стрелковый полк, подняли на штыках белые платки, молча прошагали по короткой, развороченной танками хуторской улице и остановились у штаба. Не дожидаясь приказа, немцы обмели полами шинелей снег на крыльце и аккуратно сложили на ступеньках винтовки, два ручных пулемета, гранаты и патроны.

Этих егерей привел их начальник – молодой, красивый фельдфебель Юлиус Фосс. Когда мы, группа офицеров во главе с командиром полка, вышли на крыльцо, фельдфебель Фосс скомандовал егерям, те мгновенно вытянулись, а сам Фосс, поблескивая светло-голубыми глазами, отрапортовал о прибытии группы солдат, которые не хотят воевать против советских людей и, хотя имели возможность вслед за другими покинуть позиции в лесу и отступить со своей частью, решили добровольно сдаться советским войскам, чтобы «не участвовать в разбое и злодейских грабежах» гитлеровцев, «позорящих немецкую нацию».

Все, что взволнованно и несколько торжественно проговорил фельдфебель Фосс, тотчас же перевел наш полковой врач.

Штаб размещался в хуторской школе, чудом уцелевшей от разгрома, и командир полка, выслушав непривычный рапорт фельдфебеля, приказал ординарцу освободить пять парт, а егерям отрывисто бросил:

– Ну что ж, заходите…

Немцы вместе с нами вошли в штаб. Им подали девять удвоенных порций борща и крутой, сдобренной маслом каши, налили по стакану водки. После обеда, который прошел в молчании, командир полка усадил немцев на сдвинутые к стене парты и сказал:

– А теперь попрошу вас рассказать о том, как вы пришли к мысли сдать оружие и осудить все то, что творили и творят по приказу Гитлера ваши войска.

Потряхивая белокурыми, зачесанными набок волосами, Юлиус Фосс заговорил медленно:

– Среди нас, сидящих здесь перед вами, нет ни одного нациста. Пятеро моих товарищей, в том числе и я, – рабочие, трое – крестьяне, один, вот этот, в очках, – деревенский учитель. Кроме того…

Фельдфебель на секунду замялся.

– Кроме того, – взглянул на него шагавший по классу командир полка.

– Кроме того, я коммунист, – волнуясь, сказал Фосс. – Три года я вынужден был скрывать это на родине и тут, среди моих товарищей. Думаю, что товарищи простят мне мою скрытность. Они, как и я, перейдя в тысяча девятьсот сорок первом году советскую границу, сразу поняли, в какое подлое дело втянул их фюрер. Мы не раз говорили об этом. Мы видели убийства, пожары и грабежи, которые совершались на вашей земле по приказу имперской канцелярии, и для нас стало ясно, что это – катастрофа Германии и великая трагедия немецкого народа…

Тронув за плечо своего соседа, небритого, с изможденным лицом человека в очках, фельдфебель сказал:

– Вы, учитель Беге, можете подтвердить, как долго пришлось нам с вами говорить с товарищами. Помните? Ведь некоторые полагали, что, сдаваясь в плен с оружием в руках, мы совершаем измену. Сейчас все понимают, что это не так, что нельзя марать, позорить свой народ оружием разбойника и убийцы, что наиболее честно и правильно – обезвредить это оружие, то есть сдать противнику, у которого чистое знамя, чистая совесть и чистые руки. Так у нас возникла мысль: при первом удобном случае