Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

– Это наши кавказцы!

Весной 1945 года дороги войны привели меня в Германию, и я стал свидетелем великого заключительного наступления Красной Армии с кюстринского плацдарма на Берлин и одиннадцатидневного Берлинского сражения.

Там, в центре Берлина, на Хольцмаркштрассе, я нашел полки, в которых было много ветеранов Кавказской битвы. Эти полки в составе войск генерала Берзарина с боями подвигались вдоль берега Шпрее к Александерплац.

Тридцатого апреля капитан-артиллерист Сергей Гуляев, с которым мы встречались в бою под Владикавказом, предложил мне подняться на чердак девятиэтажного дома, где располагался наблюдательный пункт.

Мы медленно полезли вверх по вздрагивающей от взрывов лестнице. На ступеньках валялись вороха бумаг, сломанные стулья, множество папок с какими-то зелеными карточками. Выше, в мастерской по изготовлению зубных протезов, мы увидели белые зубы, рассыпанные по полу, как речная галька. Еще выше, в ателье дамского платья, покачиваясь от пушечных выстрелов, смотрели на нас мертвыми глазами одетые в радужные шелка восковые манекены.

Пригнувшись, мы прошли через чугунную дверь на чердак.

Берлин лежал под нами.

Темный от копоти, весь в багровых сполохах, грохочущий, сотрясаемый конвульсивной дрожью, город корчился в агонии.

– Скоро конец, – сказал Гуляев.

…Еще никто из нас не знал, что именно этот пасмурный весенний день будет навеки отмечен историей.

Второго мая, во второй половине дня, вдруг наступила тишина.

Эта неожиданная тишина вошла на улицы Берлина как нечто весомое, ощутимое не только слухом, но и всем телом, – мы стали слышать свой голос. Мы услышали даже, как шипят мелкие капли дождя, касаясь раскаленного железа.

Я посмотрел на часы.

Шестнадцать часов три минуты.

Из тоннелей метро вышли первые колонны гитлеровцев.

Впереди, по четыре в ряд, медленно шагали генералы и офицеры в длинных, затянутых ремнями шинелях. На их поясах поблескивали термосы и фляги, за плечами темнели рюкзаки. Они, эти последние офицеры гитлеровской армии, шли по-разному: одни двигались, угрюмо опустив голову, другие, напуская на себя вызывающее фатовство, курили сигары и чересчур подчеркнуто распрямляли плечи, третьи – таких было больше всего, – не скрывая животной радости обреченных было на смерть и вдруг оставшихся в живых людей, блаженно улыбались.

За офицерами бесконечным потоком двигались солдаты. Они шли, не соблюдая строя, спотыкаясь на камнях, прижимая к бокам свернутые одеяла, волоча вещевые мешки. Тут были представлены все рода войск: проходили спешенные кавалеристы с желтыми петлицами, моряки в синих беретах, серые фольксштурмовцы, угрюмые эсэсовцы с одним погоном на правом плече, пехотинцы в камуфлированных плащах, зенитчики, танкисты, жандармы – мрачный сброд в окровавленных бинтах, тряпье, в пыли и копоти.

Потом мы шли по Берлину, осматривая еще дымящийся город.

Слепыми впадинами окон смотрел на нас кайзеровский дворец. Сбоку высилась дворцовая кирха, под куполом которой еще белели мраморные статуи разбойников-меченосцев. Мерцали в отсветах пожара мозаичные стены музея, на которых пестрели выложенные из камешков фигуры древних германцев – покрытых волчьими шкурами длинноволосых людей.

Словно привидение, выплыл на площади огромный памятник Вильгельму Первому: грудастая баба ведет под уздцы першерона, и на першероне восседает венценосный кайзер…

На засыпанной известью площади валялись уродливые, сплющенные обрубки каких-то чугунных гигантов – заломленная ручища со скипетром, двухсаженный сапог со шпорой, похожий на глыбу, расколотая надвое голова…

И вот за Бранденбургскими воротами – рейхсканцелярия Адольфа Гитлера.

Мы входим в длиннейший зал с обвалившимся потолком.

На полу, разметав осколки хрусталя, лежит сбитая бомбой люстра.

В комнате справа – огромный, в два человеческих роста, глобус на дубовой подставке.

Тут Гитлер мечтал о покорении мира.

Я становлюсь на стул, нахожу на глобусе голубой кусок Черного моря и читаю надпись, выложенную на коричневом хребте:

KAUKASUS

Вездесущий фотокорреспондент уже фотографирует у глобуса молодого солдата-пехотинца Илью Иванова, бывшего колхозного конюха, уроженца далекого русского села Огнищанки.

По всем городским и деревенским улицам, по всем дорогам Германии движутся бесконечные потоки людей. Это зрелище, о котором невозможно рассказать. Я знал отступление и наступление многотысячных армий, видел огромные массы солдат, толпы беженцев, но за всю жизнь я нигде, никогда не видел такого океана людей. Казалось, разверзлись земные недра и на поверхность сразу вышли все люди, которые жили и живут на земле и которым надо охватить всю планету в своем великом медлительном шествии.

Это идут спасенные Красной Армией люди, вчерашние пленники и рабы Гитлера, захваченные на фронтах или согнанные в Германию со всех концов света: норвежцы, датчане, французы, украинцы, чехи, бельгийцы, поляки, американцы, белорусы, негры, англичане, австрийцы; больные и здоровые мужчины и женщины, старики и дети, они идут тесными рядами, колонна за колонной, идут с котомками за плечами, толкая спаренные велосипеды, тачки, тележки, детские коляски с наваленными на них мешками, узлами, одеялами, корзинами, чемоданами. Они идут днем и ночью, отдыхают на коротких привалах у дорог, говорят, поют, кричат на разных языках, и лица их озарены радостью.

Еще бы им не радоваться, этим испытавшим тяжкие страдания людям! Кончилась их неволя, позади остались унижения, голод, муки. Оторванные от родной земли, разлученные с близкими, задавленные непосильной работой, запертые, как скот, за колючей проволокой, они годами мучились, плакали, болели, умирали, но те, кто остались жить, не переставали надеяться на то, что солдаты советской земли придут и спасут их. Советские солдаты пришли и спасли.

И вот вовсю светит щедрое весеннее солнце, на лугах зеленеют молодые травы, в лесах, темных от недавних пожаров, щебечут, вьют гнезда птицы. И люди идут и идут навстречу весне, славя своих спасителей…

А в городах, в подворотнях горячих, дымящихся домов, на изрытых воронками площадях, в переулках, стоят молчаливые немецкие женщины, бродят худые дети. Увидев советских солдат, дети с любопытством смотрят на них, вскидывают вверх ручонки и разноголосо кричат:

– Хайль!

И какой-нибудь пожилой старшина-пехотинец, в полинялой от солнца и ветров, белесой от пота, но увешанной орденами гимнастерке, остановится, качнет седеющей головой, расстегнет полевую сумку, захватит горстью усеянный табачными крохами солдатский сахар и скажет детям:

– Ну-ка, хлопчики, ком… угощайтесь…

Потом сядет на корточки, обнимет жесткими, загорелыми руками стайку ребят, на секунду вспомнив своих, далеких, приникнет колючей щекой к теплой детской шее и забормочет, потея от мучительного желания вспомнить, найти хоть одно немецкое слово:

– Ничего, хлопчики, гут, гут… Этого гада, который давил вас, нема. Слышите? Капут ему, крышка… Теперь будете вы расти вольно. Небось, ради этого мы и снесли голову Гитлеру… Ради вас и таких же, как вы, детишек…

Да, ради этого – освобождения народов, спасения наших и немецких детей, ради жизни и свободы всех, кто