Зимние странники - Тоби Клементс

рану мочой самого лучника и вином, подогретым в котелке над огнем в очаге. От этого снова идет кровь, но рана продезинфицирована; пожилая женщина защипывает ее края, а Кэтрин серебряной иголкой с пеньковой нитью принимается их сшивать. Ее удивляет, что кожа на ощупь не такая, как она ожидала. Более плотная, упругая. И, когда Кэтрин протаскивает иголку с нитью через края раны, пенька их не рассекает, а стягивает в аккуратный шов.

– Очень ладно, – одобрительно отзывается пожилая женщина, и Кэтрин вспоминает, как в монастыре она часами занималась шитьем. Пытается представить, как бы она себя повела, если б приоресса похвалила ее работу.

Но еще долго после битвы раненые продолжают умирать. Раньше других отходят в мир иной те, кто получил ранение в грудь: они истекают кровью. Потом умирают раненные в живот, обычно в страшных муках, изнемогая от приступов рвоты и жутких болей в животах, раздувшихся до необъятных размеров. Ни один не выживает. Следом засыпают вечным сном воины, которые во время битвы потеряли шлемы, а посему самого сражения не помнят и пребывают в ступоре. Сначала кажется, что они идут на поправку, но через некоторое время они все равно отправляются к праотцам. Постепенно угасают солдаты с поверхностными ранами: у них распухают руки и ноги, становятся багровыми, потом черными и источают столь мерзкое зловоние, что другие, раздираемые рвотными спазмами, готовы нюхать бараний жир. А есть еще раненые, которые бьются в судорогах и конвульсиях, взывают к Господу, цепенея от ужаса перед тем, что их ждет.

Лучше уж погибнуть в бою, рассуждает Кэтрин, и ее пожилая наставница с ней соглашается.

И опять ей на ум приходит старый Оуэн Тюдор. Может, он и впрямь хотел ей что-то сказать? Она по-прежнему пребывает в недоумении, но и забыть его взгляд не может. Почему старик выделил в толпе именно ее?

Несколько дней спустя появляется врач наподобие Фурнье. Женщин он из лазарета удаляет, а хирургам велит восстанавливать баланс гуморов путем кровопускания у тех раненых, которые в состоянии заплатить за эту процедуру. И в скором времени лазарет пустеет: кто-то сам уходит, подлечившись; другие покидают этот мир.

Кэтрин находит Томаса. Он как раз возвращается из собора.

– Там есть одна комната, – рассказывает он, – и в ней полно чудесных книг, и каждая прикована цепью к столу.

На нем все еще лежит печать недавнего сражения. В глазах – нерешительность, отстраненность, словно он не хочет ни во что пристально всматриваться, заранее опасаясь того, что может увидеть. Но обнаруженная им библиотека помогает ему немного воспрянуть духом.

– Есть известия о сэре Джоне? – спрашивает Кэтрин.

Томас качает головой.

– Армия королевы бесчинствует на севере страны, – говорит он. – Один человек – он пришел из аббатства к югу от Линкольна, близ Бостона, – рассказывает, что монахи зарыли в землю все ценные вещи, включая церковные одеяния и утварь.

– Неужели они грабят церкви?

– По его словам, к ним примкнули все нищие и бедняки, повыползали, словно крысы из нор, женщин насилуют, мужчин пытают, дабы выведать, где спрятаны сокровища. Странник говорит, что за ними тянется шлейф шириной миль в тридцать, где все сожжено, уничтожено, а то и того хуже.

Кэтрин думает о Мартон-Холле.

– А что же граф Уорик? – недоумевает она. – Где он? Почему не положит конец бесчинствам?

– Говорят, он собирает войско, чтобы удержать Лондон.

Удержать Лондон. В этом весь граф Уорик, думает про себя Кэтрин.

– Не понимаю, почему мы торчим здесь, – замечает она, – а не выступаем навстречу северянам, чтобы их остановить.

– Наверное, прежде провиантом надобно запастись, – предполагает Томас. – И солдатам нужно время, чтобы залечить раны.

Кэтрин обдумывает его слова.

– Возможно, если люди узнают о жестокостях северян, они с большей охотой будут присоединяться к Уорику? Или, во всяком случае, давать ему деньги. Может, он ждет, пока слухи об этом распространятся достаточно широко.

Томас потрясен умением Кэтрин зрить в самую суть вещей. Они идут по улицам – Кэтрин постепенно привыкает к купленным ею паттенам – через рыночную площадь в сторону своего постоялого двора. Она снова вспоминает казнь Оуэна Тюдора. Томас тоже чем-то озабочен.

– Кэтрин, – начинает он. – То есть Маргарет, конечно. Что ты собираешься делать дальше?

Она качает головой. Головной убор на ней громоздкий, неудобный, вот-вот слетит. Платье стесняет движения, и она не знает, как вести себя на людях, чувствует, что окружающие на нее смотрят, взглядами рыскают по ее фигуре, оценивая наряды, походку, движения, наклон головы. Даже Томас оценивает ее, осознает Кэтрин, когда ловит на себе его взгляды, хотя теперь все реже и реже. И ее не покидает ощущение, что она как будто обманула его ожидания и потому они стали отдаляться друг от друга. Она бы с радостью сбросила женское платье, нашла какие-нибудь штаны с курткой и снова превратилась в Кита.

– Не знаю, – отвечает она. – Просто не знаю. Это зависит от многих обстоятельств. И от того, что собираешься делать ты.

Томас пожимает плечами.

– Уильям Гастингс… – начинает он, но, увидев выражение ее лица, осекается.

Они ждут, когда мимо прогромыхает повозка.

– Я знаю, что ты о нем думаешь, – продолжает Томас. – Не скажу, что одобряю все его решения и поступки, но он был и остается добрым другом для меня. Для нас. Ежели б не он, где мы были бы сейчас?

Интересный вопрос. Конечно, она благодарна Гастингсу за покровительство, и, разумеется, если б не этот юнец Грайль, их обоих уже не было бы в живых. Но ведь у них есть набитый золотыми монетами кошелек Маргарет. Этими деньгами они могли бы оплатить свое путешествие, не принимая на себя каких-либо обязательств. И тогда, возможно, им не пришлось бы наблюдать резню на поле к югу от замка Уигмор, где люди Эдуарда тренировались в стрельбе из лука, используя в качестве мишеней раздетых ирландцев, или копьями и боевыми топорами загоняли бедолаг в реку, хохоча над их неуклюжими попытками удержаться на воде. Возможно, им не пришлось бы лицезреть обезглавливание Тюдора на рыночной площади.

– Так вот, я думаю, не лучше ли нам остаться в отряде Гастингса? – продолжает Томас. – Он очень добр к нам, и остаться в его отряде, под его покровительством… для нас это выход. Сейчас нельзя бродить по стране в одиночку.

В Кэтрин вспыхивает гнев.

– Тебе-то, Томас, хорошо, – отвечает она. – Ты весьма удачно променял прежнюю жизнь на новую, тебя здесь ценят. А что делать мне? Я ведь женщина. Не могу, как ты, вступить в отряд Гастингса непонятно зачем. Не забывай, я теперь леди Маргарет Корнфорд.

Она кладет ладонь на