Зимние странники - Тоби Клементс

– Боже правый, – молвит он. – Но ты же… ты же не думаешь, что так и будешь всю жизнь притворяться? Нет? Нет, это невозможно.

Она тоже сомневается и, видит бог, не желает этого, но в порыве гнева возражает:

– Почему же? Я целый год, живя с вами, скрывала свою женскую сущность, и ни один из вас ничего не заподозрил. Ни один. Выдавать себя за женщину, которую в лицо никто не знает, будет гораздо легче.

– А если тебя увидит кто-то, кто знал Маргарет? – изумленно вопрошает он. – Например, Дунн?

– Дунн – это всего лишь один человек, – отвечает она. – К тому же он в Кидвелли. И поскольку туда я не собираюсь возвращаться, кто поймет, что я не та, за кого себя выдаю?

– А как же настоящая ты? Об этом ты не подумала? О своих родных, которые отдали тебя в монастырь?

О них она думала.

– Я же тебе говорила, – отвечает Кэтрин. – Мне о них ничего не ведомо. Кто бы они ни были, правды о себе я никогда не узнаю.

– Но это же очень опасно! А Райвен? Пока ты жива, он всегда будет желать твоей смерти!

– Знаю, – кивает Кэтрин уже более спокойным тоном. Сменяет гнев на милость, видя, что Томас искренне переживает за нее. – Посему без твоей помощи мне не обойтись.

– Без моей помощи?! – восклицает он. – Кэтрин, ты же знаешь, я сделаю все, чтобы защитить тебя от Райвена и ему подобных. Жизнь свою готов положить за тебя. Но… сдается мне, ты сама почем зря подвергаешь себя опасности.

Кэтрин смотрит на него долгим взглядом.

– Если я снова стану Китом, Маргарет Корнфорд умрет.

Томас морщит лоб, пытаясь осмыслить ее слова.

– Она уже умерла. Вернуть ее к жизни тебе не по силам.

Кэтрин качает головой. Она в смятении, этот разговор дается ей нелегко. Мысли путаются, и оттого она не может понятно объяснить. Но знает одно: она обязана спасти Маргарет Корнфорд, а для этого она должна стать Маргарет Корнфорд, что бы это ни повлекло за собой. Это ее долг. Так она сумеет хоть частично искупить свою вину в гибели девушки. Маргарет не заслужила столь жестокой смерти, не заслужила того, чтобы сгинуть в безвестности.

– По силам, Томас, – отвечает Кэтрин. – Я уже вернула ее к жизни.

– Ты не понимаешь, да?! Не понимаешь, что это значит? Если ты так и будешь выдавать себя за Маргарет Корнфорд?

С высоты своего роста он прожигает ее сердитым взглядом, так что на мгновение она даже пугается его свирепости.

– Если Ричард Фейкенгем жив, – отрывисто говорит Томас, – тебе придется выйти за него замуж.

Кэтрин отшатывается, замирает в молчании, вдруг утратив дар речи, словно ей не хватает воздуха. Господи помилуй! Как она об этом не подумала?

– Значит, выйду, – слышит она собственный голос, который, правда, постепенно стихает.

Томас отступает от нее. Ожесточенность сходит с его лица, в глазах появляются слезы. Он проводит рукой по волосам, сдвигая назад шерстяной капюшон.

– Выйдешь за него? – шепчет он, побледнев.

Кэтрин чувствует, как и у нее на глаза наворачиваются слезы. Она кивает, слезами окропляя щеки.

– Но… – начинает она. – Это надо еще выяснить. Выяснить, жив ли он, прежде чем… прежде чем… О боже!

Но Томаса рядом уже нет. Он удаляется без оглядки.

И теперь слезы ручьем льются из ее глаз, капают с подбородка. Кэтрин утирает их рукавом, но рыдает в голос, не может остановиться и едва ли слышит, как мимо скачет на взмыленной лошади заляпанный грязью, насмерть перепуганный вестовой. Он спешит в замок.

Весть, которую она узнает от хозяина «Белого оленя», заставляет ее забыть о собственных бедах.

Войско графа Уорика разбито, воины его в панике разбежались.

Армия графа Уорика схлестнулась с боевыми силами королевы в битве у Сент-Олбанса, близ Лондона, и потерпела поражение. Сам граф едва избежал смерти, а король, которого после битвы при Нортгемптоне конвоировал как пленника лучник Генри из Кента, снова оказался в руках королевы, и теперь ничто не помешает ей взять Лондон. А если падет Лондон, тогда все их надежды пойдут прахом. Все лорды, выступившие против королевы, – Марч и Уорик, а также менее высокопоставленные особы вроде Гастингса – за свои деяния будут лишены имущественных и гражданских прав. Это значит, что их родных объявят вне закона, а их самих предадут смерти.

Кэтрин ищет Томаса в «Белом олене». Тщетно. Его вещи и одеяло на месте, в холле, но самого его нигде нет. А ей надо поговорить с ним, обсудить обстоятельства, попытаться составить какой-нибудь план. И объясниться, в конце концов.

Она решает пойти к замку и поискать его там. Проходя мимо башни собора, которая отбрасывает размытую тень, она не испытывает привычного беспокойства при виде монахов и священников, занятых своими делами. Она же теперь Маргарет Корнфорд. На ней красивое платье, добротный плащ, богатый головной убор, паттены на ногах. А в кошельке – золото.

Но вот на улице появляется Гастингс собственной персоной, и Кэтрин охватывает знакомый панический трепет, ноги отказываются ей повиноваться. Мрачный, озабоченный, Гастингс едет верхом в сопровождении пяти-шести всадников в легких доспехах. Томаса в его свите нет.

– Миледи, – приветствует ее Гастингс. Сидя на коне, он окидывает оценивающим взглядом ее наряд, улыбается лукаво, затем, словно не в силах удержаться, переносит ногу через луку седла, спрыгивает с лошади и идет рядом с ней. У него подкупающая манера общения: с женщинами он разговаривает так же, как с мужчинами. – Слышали новость?

– Слышала. Обстоятельства изменились, да? – Кэтрин чувствует, что голос ее дрожит. Не такая уж она искусная лицедейка.

– В чем-то да, – подтверждает Гастингс. – Но это не полная катастрофа.

– А если королева захватит Лондон?

– У нас в городском совете свои люди, – беспечным тоном отвечает Гастингс. – Лондон не распахнет ворота перед этими грабителями и ворами. Все больше людей, услышав о том, что они вытворяют, присоединяются к нам каждый день.

Как она и предполагала.

– Но король-то теперь не у нас, – замечает Кэтрин.

– В этом есть свои преимущества, – говорит Гастингс. – Во-первых, присутствие среди них Генриха Ланкастерского только замедлит их продвижение. Им теперь придется испрашивать его мнение, а он, как известно, не умеет принимать решения ни по каким вопросам. Даже в какой руке держать – в правой или левой? Понимаете, да? Во-вторых, он сам принудил нас, скажем так, к активным действиям. Генрих нарушил Акт согласия, в котором прямо сказано, что он не