Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Я первая буду жалеть об этом… Да! Ты не забыл, конечно, что завтра мы должны ехать к Тюфяковой?

Студент отодвинул нервно стакан и нахмурился.

– Я… я не поеду, мамочка.

– Ты не поедешь? – удивилась Олимпиада Сергеевна. – Почему?

– Так, не хочу, просто не хочу, поезжай одна.

– Но ведь ты дал ей слово, мой милый.

– Я помню, но я не могу ехать, придумай что-нибудь, скажи, что я занят, болен, – что хочешь, мамочка, только избавь меня от этой поездки.

– Сережа, ты не откровенен.

– Не могу, мама, просто не могу.

– Странно, очень странно, я думала, что эта поездка доставит тебе удовольствие.

– Ровно никакого, слышишь, никакого!

Студент встал из-за стола и зашагал по террасе.

– Но почему вдруг такая перемена, Сережа? – подняла изумленно голову Олимпиада Сергеевна. – Мне казалось, ты был так доволен, когда познакомился с ней, что она заинтересовала тебя.

– Пожалуй, и так, но… завтра я все-таки к ней не поеду. Если ты хочешь непременно знать почему, – изволь, я скажу: мне там будет скучно, я лучше проскучаю дома.

– Скучно? С Еленой Аристарховной скучно? – всплеснула руками Олимпиада Сергеевна. – Сережа, твоя отговорка никуда не годится, придумай другую.

– И придумывать, мамочка, не стану. Не поеду и кончено.

– Как мне толковать твое нежелание ехать, мой милый? – подошла к нему мать.

– Как хочешь мама, только, пожалуйста, оставь меня в покое, – раздражительно проговорил Сергей.

– Хорошо! – пожала она плечами. – Поеду одна!

– Ты женщина, мамочка, тебе не скучно будет говорить с ней, а я-то буду при чем, скажи сама? – понизил он тон, целуя руку у матери.

– Неужели ни при чем?

– Ты сомневаешься? Ах, мама, если б ты знала…

– Что? Говори.

– Ничего… положительно… я уважаю Елену Аристарховну… очень рад был познакомиться с ней, но… продолжать это знакомство не считаю нужным.

– Я не спрашиваю тебя, почему ты не хочешь видеть Тюфякову, но раз ты не желаешь продолжать с ней знакомства, я не поеду к ней сама.

– Этого не надо делать, мамочка… ты и я…

– Одно и то же, мой милый.

– Нет… У меня могут быть совсем иные взгляды на жизнь и людей, чем у тебя, и я не вправе лишить тебя удовольствия быть знакомой с людьми.

– Я не ищу знакомств, ты это знаешь, но, если ты хочешь знать правду, Тюфякова – единственный человек, с которым приятно вести знакомство… Это такая симпатичная, такая хорошая женщина!

– Ты уверена в этом, мамочка?

– Уверена! Этого мало, мой милый… Я полюбила ее… ну, как может любить мать свое дитя.

– Да? И ты думаешь, что сердце твое не обманывает тебя?

– На этот вопрос, Сережа, ответить трудно… Я могу и солгать…

– Ну вот, видишь, как иногда легко обмануться! – с горечью проговорил Сергей, обнимая за талию мать.

– Кто ж тебе сказал, что я непременно обманываюсь в Тюфяковой?

– Никто, но у меня есть что-то, что говорит не в ее пользу… Я сам хочу разубедиться в этом, мамочка, и поэтому прошу тебя – поезжай к ней и потом скажи, все скажи, мамочка… Заметь все… женщины, говорят, во сто раз наблюдательнее мужчин… Ведь ты мне скажешь правду, да?

– И ты спрашиваешь еще меня об этом! – говорила Олимпиада Сергеевна, целуя сына.

– Мерси, мамочка! Ты ангел, дорогая моя… и как я люблю тебя… Сегодня даже я люблю тебя больше, чем прежде!..

– Потому, вероятно, – засмеялась она, – что я еду к Тюфяковой одна?

– Не поэтому, мама, совсем не поэтому… До свидания, моя дорогая, я пойду работать!

Сергей с чувством обнял растроганную Олимпиаду Сергеевну и отправился в свою комнату.

– А к вам письмо прислали-с, – доложила ему горничная, едва только тот успел сесть за рабочий стол.

– От кого?

– Не могу знать-с; посланный говорит, что вы знаете, от кого.

Сергей разорвал конверт, написанный совершенно незнакомою ему рукой, и, прочитав подпись, задрожал от злости.

– Негодяй! – сорвалось у него.

Письмо было от Благодарова. Оно было кратко и нахально.

Сергей прочитал его, скомкал и крикнул горничной:

– Скажите посланному, что я пришлю ответ!

Горничная вышла.

– Негодяй! – дрожа от волнения, проговорил он и, расправив письмо, прочитал его снова.

«Милостивый государь, – стояло в нем, – приношу вам повинную за недоразумение, происшедшее вчера между нами, хотя и считаю себя оскорбленным более, чем вы. Все сказанное мною относительно вашей мамаши я беру назад, ибо хорошо понимаю, что имя матери для сына должно быть священно и чисто, как кристалл. Что же касается госпожи Тюфяковой, то я, при всем моем желании сделать угодное вам и вашим кузенам, могу только подтвердить то, что мною уже было сказано. Et voila tout[15], как говорит в оперетке бедный Ионафан. Остаюсь, впрочем, всегда к вашим услугам Аркадий Благодаров».

– Негодяй! – проговорил снова Сергей. – Он сам напрашивается на револьвер!

Студент сунул письмо в карман, надел фуражку и, сказав матери, что у него есть дело в Москве, покатил разыскивать Набегова.

* * *

Тюфякова только что возвратилась с предобеденной прогулки из парка и застала у себя на террасе неожиданного гостя – Андрея Афанасьевича Аршинова.

– Не ожидала! Совсем не ожидала! – говорила она, увидав мощную фигуру Андрея Афанасьевича, сходившего к ней навстречу с террасы. – Мерси! Вы давно меня ждете?

– Только сейчас приехал, добрейшая Елена Аристарховна, – расплылся в сладкую улыбку Аршинов, припадая к ее руке. – Как ваше драгоценное здоровьице? Жена вам кланяется, дети.

– Мерси, мерси! – кивнула та головкой, быстро вбегая на террасу. – Садитесь, Андрей Афанасьевич, очень рада вас видеть.

– За ласку и теплое слово – душевное вам спасибо… А у вас тут рай.

– А у вас разве хуже?

– Помилуйте, хорошо и у нас, но… такой богини нет! – вздохнул Аршинов, подсаживаясь к Тюфяковой.

– И вы комплименты говорить научились? – удивилась та.

– Должное воздаю-с, а не комплиментирую-с, хе-хе-хе… Куда уж нам, старикам, за молодыми гнаться!

– Не хотите ли красного вина стакан? – проговорила Тюфякова, схватывая колокольчик.

– Мерси-с, если же вы так хотите, могу, но… право, напрасно беспокоитесь.

–