Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Какую, мама?

– Мне кажется странным и твое поведение, и твои разговоры, и все, положительно все…

– Уверяю тебя…

– Не уверяй. Я вижу больше, чем ты предполагаешь.

– Мама, ты не веришь мне?

– На этот раз нет. Сережа, милый мой, неужели я не заслужила твоего доверия? Неужели я такая дурная мать, что ты не должен говорить мне правды?

– Мама, бог с тобой! – с жаром проговорил Сергей, горячо обнимая Олимпиаду Сергеевну. – Как ты могла это думать?..

– В таком случае я не понимаю тебя. Повторяю, Сережа, чем больше узнаю я Елену Аристарховну, тем больше и больше нахожу в ней достоинств и невольно начинаю ее любить. Я знаю, что и ты… что она, я хотела сказать, очень тебе нравится…

– Нравилась, мама, а не нравится.

– Ты говоришь неправду… из всего я вижу, что она тебе больше, чем нравится, только ты не хочешь в этом сознаться.

– Допустим, что и так. Я не стану с тобой спорить.

– Вот поэтому-то меня и удивляют твои странные отношения к ней… Ты восторгался ею после именин Ани, а теперь…

– И теперь я ею восторгаюсь, но…

– Постой, Сережа, перестань играть словами… я не сильна в диалектике и не люблю долго вести споры. Скажи мне откровенно, что ты слышал об Елене Аристарховне?

– Изволь… Я слышал, мама, что Дремалин – любовник Тюфяковой.

– И ты поверил этой мерзости?

– И да, и нет. Я и сам не знаю, верю я или не верю. Бывают минуты, когда я краснею от стыда за нее, но бывают минуты, когда мне бросается кровь в голову от негодования на людей, распустивших эту гнусную сплетню.

– Понимаю, мой милый, ты не уверен в ней, а я, напротив, уверена, как в самой себе. Вчера я еще не могла сказать тебе этого, но сегодня говорю с полным убеждением, я отдам голову на отсечение, если она позволит себе какой-либо поступок, несогласный с достоинством порядочной женщины. От кого ты слышал эту низкую сплетню?

– На вечеринке у Афони.

– Я так и знала. От этих господ я никогда ничего хорошего не ждала. Ты веришь мне?

– Безгранично, мамочка.

– И отлично делаешь, мой милый.

– Мама, ну скажи мне, – придвинулся к матери Сергей, – о чем вы говорили?

– О многом, теперь даже и не вспомню всего, она к нам приедет на будущей неделе. Да ты знаешь: Аню благословляют в четверг?

– Барон торопится, – улыбнулся Сергей.

– И очень. А через неделю после благословения и свадьба.

– Откуда же это все узнала Елена Аристарховна?

– У ней был Андрей Афанасьевич с приглашением.

– Ах да, я и забыл совсем, что Афоня влюблен в нее.

– В Елену Аристарховну?

– Да. Но постой, мама, выходит какая-то нелепица: он влюблен в нее, намерен даже был жениться на ней, по крайней мере, так он говорил мне в день именин Ани, и вместе с тем допустил оскорбить ее какому-то нахалу.

– Да?

– Этого мало. Когда я, возмущенный таким нахальством, влепил сплетнику пощечину…

– Ты, Сережа, дрался? – всплеснула руками Олимпиада Сергеевна.

Сергей покраснел и закашлялся. Ему было досадно, что он проговорился.

– Но, пойми, мама, я не мог иначе поступить.

– Совершенно с тобой согласна, но кто он, этот…

– Приятель Андрюши, какой-то Благодаров.

– И этим все кончилось? – тревожно спросила Олимпиада Сергеевна.

– О, разумеется, мамочка! – ответил Сергей, стараясь не смотреть на мать. – Впрочем, он хотел броситься на меня, но его удержали братья.

– Но кто он? Кто он? Его положение в свете?

– Право, не знаю, мама, – беззаботным тоном ответил Сергей, – дрянь какая-нибудь.

– Смотри, Сережа, не было бы каких последствий от такого столкновения.

– Пустяки, мамочка. Он выпил лишнее и больше ничего. Да. Так вот, когда я после этого стал уходить, меня догнал Афоня и стал упрекать в опрометчивости. Ты понимаешь, стал упрекать в опрометчивости человека, который не позволил забрасывать грязью имя порядочной женщины. Скажи мне, как согласить все это? Он влюблен в нее и вместе с тем недоволен, что я заступился за нее.

– Значит, он вовсе не любит ее, или… тут кроется какая-нибудь цель.

– Но какая, мама?

– Трудно сказать, мой милый, – задумчиво проговорила Олимпиада Сергеевна, – можно только догадываться, но насколько эти догадки будут верны, ручаться не могу.

– Например?

– Может быть, молодые Аршиновы, обиженные тем, что Елена Аристарховна почти весь вечер провела с тобой, и боясь, что ты сам можешь ею увлечься, захотели ее унизить в твоих глазах.

– Да, мама, это похоже на правду…

– А могло быть и другое, – с волнением сказала она, понижая тон, – и гораздо худшее…

– Что ты думаешь?

– Я не знаю их планов и целей, Сережа… я могу догадываться только и… так же легко ошибаться… Догадку эту подсказывает мне чувство матери, которая всегда видит своих детей в опасности, но не логика, поэтому я ужасно боюсь, мой милый, что они устроили тебе ловушку… то есть хотели устроить… ты же мне сказал сейчас, что ссора у вас кончилась ничем… Ведь да, Сережа?

Сергей побледнел.

Он с большим трудом пересилил себя и весело засмеялся.

– Ты мне все не веришь, мамочка? – проговорил он, гладя дрожавшие руки матери. – Разумеется, ничем! И чем могла кончиться такая ссора? Самое большее, если он на пощечину ответил бы пощечиной… передрались бы мы, как петухи, и разошлись в разные стороны поцарапанными.

– Могло кончиться худшим, мой милый, – успокаиваясь, прошептала Олимпиада Сергеевна.

– Чем же, мамочка?

– Чем кончаются обыкновенно такие истории, – дуэлью!

– Дуэль, – рассмеялся натянуто Сергей, – дуэль в конце девятнадцатого века – анахронизм, мамочка!

– Могло и это быть… я чувствую сердцем, что ты стал Аршиновым на дороге, и они так или иначе должны тебя убрать.

– На дороге я им не становлюсь и убирать себя не позволю никому… Успокойся, мама, твоя последняя догадка построена на очень шатком фундаменте.

– Дай бог, мой милый, чтоб она не подтвердилась, но я прошу тебя с ними вести себя как можно осторожнее… Ты