Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

меня сохрани. У всякого человека свои понятия о чести, и каждый человек, в силу оных понятий, волен делать, раз он совершеннолетний, все, что ему заблагорассудится… Я протестую только против дуэлей с кем попало.

– Постойте, не все ли для вас равно, кто вас укусит: красивая муха или скверный скорпион?

– Разумеется, все равно.

– Ну, вот видите.

– Да, но я знаю все-таки, с кем я имею дело: с мухой или скорпионом… Послушайте, Сергей Иванович, вы знаете Благодарова?

– Нет.

– И я тоже не имею чести знать его. Согласитесь сами, что подставлять свой лоб, – вы понимаете? – свой лоб всякому проходимцу, которого ни один порядочный человек «не имеет чести знать», не только глупо, но прямо пошло.

– Я вас понимаю, но я поставлен совсем в другие условия.

– Да? В какие?

– Вы – честный хороший человек… я видел вас всего только раз и, скажу вам откровенно, несмотря на это, чувствую к вам какое-то особенное расположение и верю вам, как самому себе.

– Благодарю за доверие, – процедил сквозь зубы Набегов, смущенно передвигаясь на стуле. – К черту комплименты, говорите дело!

– Дело в том, что я, кажется, начинаю верить в то, что Благодаров – орудие других лиц.

– Ага! Я вам говорил это! – с оживлением проговорил Набегов, вскакивая со стула. – Слава богу, пора и поумнеть!

– Я почти убежден, что безобразная выходка Благодарова была финалом фарса, который было угодно разыграть моим двоюродным братьям.

– А я в этом и не сомневался, – тем менее причин искать этой глупой дуэли.

– Тем более, Набегов! Как вы этого не хотите понять?

– Я понимаю только одно: вы не нравитесь братцам. Это я понимаю, и черт меня возьми совсем, если б я когда-нибудь тронул хоть пальцем для того, чтобы иметь честь им понравиться.

– Я и не желаю совсем им нравиться, с чего вы взяли? Не забывайте одного только, Набегов, что и я – Аршинов, не Иванов, не Петров, не Сидоров, а Аршинов.

– Допустим, что я этого не забыл… Далее.

– Не забывайте также и того, что они, мои братья, знают, что я «незаконнорожденный».

– Негодяи! – вспыхнул Набегов.

– Да, Набегов, и они знают, что они законнорожденны.

– Что же из этого? Надеюсь, вы человек без предрассудков?

– Да, но с самолюбием.

– Еще бы! Человек – не тряпка.

– Я уверен, что сегодня же все знакомые и незнакомые узнают по секрету, разумеется, что я… незаконнорожденный.

– И плюйте на это.

– Я и плюю. Я не настолько глуп, чтоб придавать этому какую-то особенную важность. Я с этим примиряюсь и, если б моей матери не было в живых, беспокоился бы об этом столько же, сколько вы беспокоитесь о судьбах каких-нибудь Сандвичевых островов. Но дело в том, что, если я откажусь от дуэли с Благодаровым, те же братцы назовут меня трусом – и будут правы.

– Какой вы, к черту, трус?

– Постойте…

– Нет, вы постойте, я понимаю, куда вы свою речь клоните. Вы все, простите, одного лишь только переварить не можете: если какая-нибудь дрянь назовет вас трусом. Где ваша трусость? В чем она выразилась? Извините, я не понимаю! Вы ж обидчика заушили по всем правилам оплеушного искусства и вы же беспокоитесь о том, что вас назовут трусом?

– Совершенно верно, но оскорбления такого рода не смываются пощечинами.

– Кровью, значит? Ну, конечно, – проговорил с иронией Набегов, – кровь – все-таки жидкость, которою можно что-нибудь смыть, а пощечина только размазывает оскорбление!

– У всякого свои взгляды, Набегов…

– На смывку оскорбления? – перебил студента литератор. – Я и не спорю!

– И я не уверяю вас, чтобы мои взгляды были лучшие… есть другое кое-что, мой милый секундант, что заставляет меня искать дуэли.

Набегов вопросительно посмотрел на Сергея.

– Если б не была замешана в это дело честь женщины, которая… которую… ну, которую я люблю! Понимаете, Набегов, люблю до безумия, до сумасшествия и ненавижу ее и люблю! За что ненавижу, не знаю, за что люблю, тоже не знаю. И видел я ее только один раз, а люблю… и как люблю, если б вы только знали это чувство, Набегов!

– Вы любите Тюфякову?

– Любили ли вы когда-нибудь? – не отвечая на его вопрос, спросил Сергей.

– Любил, – ответил просто Набегов.

– И говорите так спокойно? Не верю, вы не любили!

– Представьте, любил. И не любил, если хотите, а просто в тумане пребывал. Видел всюду свой идеал и готовился на кандидата в желтый дом.

– Вы шутите?

– Совершенно серьезно говорю-с. Затем вышла такая глупая история, которую разыграл мой идеал, что я моментально выздоровел, и вы выздоровеете, если и ваш идеал проделает какой-нибудь пошлый кунсштюк.

– Значит, вы любили женщину, которая не понимала вас?., не стоила вас?..

– Ах, Сергей Иванович, клянусь вам моею душой, нет на свете женщин, которые понимали бы нас и ценили бы по достоинству. Эта истина, положим, избита, но, к сожалению, верна, как дважды два четыре.

– Вы ошиблись в одной женщине и поэтому так судите о всех.

– Может быть, – рассмеялся Набегов. – Говорят, когда обожжешься на молоке, дуешь и на воду. Итак, Сергей Иванович, вы непременно хотите стреляться с Благодаровым?

– Это дело решенное.

– Черт знает, что такое! – хлопнул себя по коленке кулаком Набегов. – И вы думаете, ваш идеал поблагодарит вас за то, что господин Благодаров раскроит ваш череп?

– Я об этом забочусь гораздо менее, чем вы думаете.

Набегов сделал длинную затяжку и сплюнул.

– Как хотите, – наконец проговорил он, сбрасывая мизинцем пепел с папиросы. – Вы не ребенок, которому нужно постоянно твердить, что здесь вот лужица, а тут канавка, – перешагни, душенька! Но я лично этой дуэлью возмущаюсь. Драться черт знает с кем и ради того только, чтоб вашему идеалу не передали, что вы трус, – глупо, сугубо глупо, до отвращения глупо!

– Вы не понимаете меня, Набегов, – мягко проговорил Сергей, взяв за руки литератора.

– Ах, отстаньте, я все понимаю! – с раздражением крикнул тот, выдергивая свои руки из рук студента. – И заранее заказываю панихиду по рабе Божием Сергее.

– Вы уверены, что я буду убит?

– Пари даже