Гостинодворцы. Купеческая семейная сага - Иван Ильич Мясницкий

– Что же в этом преступного? – проговорила вдовушка, с удивлением смотря на серьезное лицо Аршинова.

– Как? Вы… находите, что это… хорошо? – не удержался Андрей Афанасьевич, вспыхивая до корней волос.

– Ни хорошего, ни дурного в этом я не нахожу. Если она сделала так, значит, она должна была сделать так, значит, ее заставили сделать так, а не иначе… я мало знаю Олимпиаду Сергеевну, Андрей Афанасьевич, но знаю настолько, что не могу считать ее дурною женщиной… напротив, я ее очень люблю и уважаю…

– И я ее не осуждаю, добрейшая Елена Аристарховна, – поправился Аршинов. – Я вам говорил, что смотрю на такие дела гораздо шире… но люди, люди… ах, эти люди!

– А какое вам до них дело? Вы же сами-то убеждены, что Олимпиада Сергеевна не сделала ничего противного человеческой совести?

– Я, конечно, но…

– И вы знаете ведь, что заставило ее сделать такой ужасный шаг? Да?

– Обыкновенно, романы-с! – пожал плечами сбитый с толку Аршинов. – Она, изволите видеть, благоволила к младшему брату, а старики женили на ней среднего брата…

– Женили! Другими словами говоря, совершили насилие? И вот за то, что женщина протестовала против такого насилия, вы… Давно это было?

– Да около двадцати пяти лет тому назад…

– Двадцать пять лет тому назад? И вы до сих пор не можете простить ей это! Вы! Христианин!

– Я говорил уже вам, что я лично против ничего не имею, но… барон… согласитесь сами…

– И барон ваш глуп… извините, Андрей Афанасьевич, он ваш будущий зять.

– Ничего-с, помилуйте, – проглотил тот пилюлю. – У всякого свои принципы и взгляды.

– Я не спорю. Я только жалею тех людей, которые чувства справедливости и гуманности приносят в жертву глупейшим предрассудкам.

– Что делать, глубокоуважаемая, мы живем именно среди таких людей и волей-неволей должны подчиняться их желаниям.

– Я первая не стану.

– Вы – другое дело. Вы вольный казак и вольны делать что вам угодно, но я для счастия своей дочери, как любящий отец, должен жертвовать многим.

– Я вас понимаю.

– Я не осуждаю Олимпиаду Сергеевну, избави меня Бог, – она сама вам, если хотите, подтвердит, что в течение этих двадцати пяти лет я ни разу ей не намекнул о событии, которое на нас на всех в то время наложило такую некрасивую тень. На нас показывали пальцами, чуть не в глаза насмешки делали, а мы ни одним словом не позволили оскорбить Олимпиаду Сергеевну.

– Это делает вам честь.

– Но все-таки скажу, что ей этого делать не следовало бы, потому каждая умная женщина должна предвидеть, что грех родителей всем своим грузом на детей ляжет. Ну, вот теперь возьмем Сережу, ее сына: ну что его за жизнь, позвольте вас спросить? Всякая дрянь может ежеминутно его оскорбить, и он защищаться даже не может.

– Чем же его могут оскорбить?

– Да как угодно, так и оскорбят. Да не далее, как вчера, был он в каком-то ресторане с моими сыновьями… К ним присоединился какой-то общий знакомый, и в результате вышло то, что этот общий знакомый публично назвал Сергея «незаконнорожденным».

– Это ужасно!..

– А что вы сделаете с нахалом? Ударите? Ну, ударьте, а потом что? Завтра вас другой назовет, послезавтра – третий… Ну, и деритесь, стреляйте, разбивайте лоб об стену, а все вы «незаконнорожденный», и всякий это знает, и всякий вам при удобном и неудобном случае эту подлость сказать может.

– А разве Сергей Иванович незаконнорожденный?

– Разумеется, добрейшая Елена Аристарховна. Я ведь вам уже докладывал, что Олимпиада Сергеевна из-под венца ушла. Юридически, конечно, он законный, но де-факто, как говорят адвокаты, совсем из другой оперы.

Тюфякова задумалась. Ей стало невыразимо жаль и Олимпиаду Сергеевну, и Сергея. В особенности последнего. Она инстинктивно понимала, что должен был он постоянно чувствовать, зная свою беспомощность против оскорблений, которые первый встречный мог нанесть ему во всякое время.

«Так вот почему он не бывает нигде, – подумала она, истолковывая по-своему его отвращение и не зная, что сам Сергей до вчерашнего дня не подозревал о своем незаконном происхождении. – Бедный мой… милый, хороший! Что ты должен чувствовать, зная, что всегда над тобою висит дамоклов меч».

Аршинов стал прощаться, взяв с Тюфяковой слово приехать на благословение Ани.

Он был очень доволен своим визитом к вдовушке. Ее задумчивость, разумеется, он истолковал в свою пользу.

«Небольшая сласть, голубушка, – выйти замуж за незаконнорожденного! – думал он, подпрыгивая на пружинном сиденье коляски, – как бы он тебе ни нравился, а замуж не пойдешь! Нет-с! Знаем мы вас, умниц! На словах-то вы все благородство девяносто шестой пробы исповедуете, а чуть дойдет дело до решительного момента, и сбрендите. Отличный клин я в голову теперь насчет Сергея забил! Дрянь-мальчишка, вздумал тоже со мной бороться, за тюфяковскими миллионами лезть, не для тебя они приготовлены, голубчик! Миллионы-то нам самим нужны, и на что они ему? – философствовал игриво настроенный Андрей Афанасьевич, раскланиваясь со знакомыми, катившими на прогулку в парк. – Прописывать больным акву дистиляту и без денег можно, а мне дело без них вести нельзя, нельзя-с, Сергей Иванович! Извините, пожалуйста! – Аршинов даже шляпу приподнял, чем немало удивил летевшую ему навстречу какую-то кокотку, вообразившую, что почтенный бородач раскланялся именно с ней. – Но какой ум у моей Мурушки, – продолжал восхищаться Аршинов, зажмуривая глаза. – Так быстро и ловко скомбинировать действия может только несомненно умная женщина. Удары нанесены – будем ждать победы! Но Благодаров с меня за битую рожу сдерет, чувствую, что сдерет. Все-таки благородная рожа, а не какая-нибудь мужицкая! Ах, дети, дети! Сколько из-за вас в жизни неприятностей испытаешь!»

Свалив все на детей, Андрей Афанасьевич вздохнул с облегчением и приказал кучеру завернуть к Яру.

* * *

Сергей Набегова не застал дома. Литератор, вопреки привычке литературной богемы селиться в различных «шамбр-гарни» и просто меблированных комнатах, снимал комнату со столом и мебелью в благородном семействе. Благородное семейство состояло из вышедшего на пенсию чиновника Просветова, его жены и двух зрелых девиц-дочерей, занимавшихся изящными искусствами, что-то вроде раскрашивания фарфоровых чашек и вышивания очень больших барашков на очень маленькие диванные подушки.

Дома Набегов бывал очень редко. Его то и дело уносило в провинцию, в самые захолустные городишки, где он останавливался в