Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков

С Тимурленгом все было иначе, он христиан вырезал как племя, оттого и звонила тревожно Москва, и пост наложили строжайший на всех жителей княжества, вдруг поможет? А Василий Дмитриевич, повидавший победоносное войско среднеазиатского правителя на берегах Волги, наскоро собирал дружину. Но был невесел и мрачнел день ото дня. И не мог скрыть этого чувства. Немалую часть хороших воинов он недавно отправил на Кавказ – в помощь Тохтамышу, как и обещал, но хан погубил еще одну армию, и русских богатырей в том числе. Страшен был Хромец – воистину страшен. Как о скалу – волны, разбивались о его армию многие армии народов Азии и Европы.

– Ну что ты, витязь мой, – говорила ему Софья, когда они укладывались спать. – Ты же у меня самый сильный, самый умный, сумеешь победить этого нехристя. – Она поглаживала огромный живот и улыбалась. – И богатыри у тебя самые лучшие. Осилишь его, если придет. Нет, разве?

– Конечно, осилю, Софьюшка, – целовал он любимую жену. – Осилю и утоплю в наших московских болотах. Только болот бы хватило и поглубже бы они оказались. За Хромцом, говорят, половина Азии идет.

Как было сказать его милой Софье, что сколько ни собери дружинников по земле Москвы и Владимира, да Нижнего Новгорода и Суздаля, да хоть рязанцев и тверичан возьми, а всё мало будет.

Василий Дмитриевич, которому исполнилось двадцать четыре года, объезжал Москву со своей свитой. Жарким был август. Ехали в рубахах, при мечах. Слава Богу, белокаменный кремль стоял: опора и защита! Скала! Впервые отстроил каменную крепость отец Василия – Дмитрий Иванович по прозвищу Донской. Было это тридцать лет назад. Прежний деревянный кремль, доставшийся еще от Ивана Калиты, горел слишком часто, и татары тому были причиной, и свои же, русичи, тверичи да рязанцы, да суздальцы, что в разное время точили мечи на Москву. Но спасет ли белокаменная свой народ от такого-то злодея?

– О чем думу думаешь, пресветлый князь? – спросил его воевода Иван Кручина, из ближнего круга, что вел коня рядом, по правую руку от Василия.

По левую руку от великого князя вел коня Добрыня Никитич – младший двоюродный брат Кручины.

– Думаю о том, что этот антихрист великие крепости берет, в горах стоящие, к которым и просто подойти нельзя, – вздохнул Василий. – А он их как орехи колет. Так о нем говорят. А наша Москва, хоть и окружена болотами, да лежит как на ладони. Вот он ее другой ладонью-то и прихлопнет.

– Так уж и ладонью, князь? – с укором в тоне спросил воевода.

– А ты как думал, Кручина? Тебя со мной на Волге не было.

– Сам дома оставил, князь, приглядывать за соседями.

– Вот и я о том же – не видел ты его в деле. Он тебе не злобный тверской князек-соседушка, который спит и видит, как бы Москве сгореть, или жадный нижегородец, еще один сосед, что всё одеяло на свою сторону перетягивает. Этот Тимурленг – великий воин. Сам видел его орду – знаю! И бахадуры его – один к одному, и все – палачи.

Добрыня мрачно добавил:

– Князь дело говорит: адское племя. Хуже татар во сто крат. А хуже татар, сам знаешь, никого нет.

– Христиан режут без разбору, за одну только веру, – заканчивал мысль Василий Дмитриевич. – Даже с Ордой проклятущей мы породнились, но тут – не быть дружбе. Не быть договору. Даже откупиться не сможем. Только смерти и быть.

– Стало быть, плохо дело? Сам как думаешь, князь?

– Очень плохо, Кручина, очень. Ну, если, конечно, мы в магометанство пообещаем Тимурленгу обратиться и всю русскую землю заодно с нами обратить, может, и помилует.

– Тьфу! – зло сплюнул воевода. – Сказал!

– Вот и я о том же, – вздохнул великий князь Василий и посмотрел на друга. – Что скажешь, Добрыня?

– Верно говоришь, Василий Дмитрич. Только так и можно спастись. Вот только Господь на небесах, боюсь, не поймет нас. На жаровенку всех отправит. Всех на одну, да на самую раскаленную.

Хорошо было в московских лесах, рядом со столицей. Особенно к вечеру. Птичьи трели, веселые песни, девичьи хороводы, ауканья в березовых рощах. Только не теперь – нынче будто вновь чума у порога. Но ведь так оно и было!

«Это тебе не с пятьюстами бобылями-богатырями отправиться в далекие края на верную смерть, – думал, управляя конем, Василий Дмитриевич, – чтобы издали отвести беду от родного дома и честь кровью защитить. Тут – Москва за спиной. Софьюшка, детки и многострадальный народ». Конечно, жену он в случае неминуемой опасности мгновенно отправит к отцу в Литву, но куда всех москвичей девать, как им жизнь спасти?

И вновь Василий Дмитриевич вспоминал Тохтамыша. Еще вчера он думал, что Тохтамыш-хан дан им навеки, и терпи его до смерти, все его капризы и выверты, а теперь беглеца и след простыл. Как сказали: вновь растворился в степях. Утек в поле. Что ж, это он умел! И с его исчезновением мир изменился. Одно радовало, что успел Тохтамыш отблагодарить его, Василия Дмитриевича, за верность: дал ярлык на Нижегородское княжение. Что ж, спасибо Тохтамышу за оказанную милость! Теперь княжество Московское воистину великим стало. За месяц не объедешь. Да только насколько дал? Сейчас заявится сюда хромой дьявол и сожжет родную Московскую Русь, о которой так пеклись его, Василия Дмитриевича, предки.

Они выехали на дорогу, ведущую к центральным воротам Москвы. За ними неспешно вели коней добрые княжеские ратники.

– Вот что, едем-ка в Успенский собор, к митрополиту Киприану, – молвил Василий. – Есть у меня одна мысля. Поговорить с владыкой надобно.

– Так обедня сейчас.

– Вот он обедню дослужит, а мы постоим в сторонке, сами помолимся и за город наш, и за Русь матушку. Теперича Москва за нее в ответе. Подождем Киприана, пусть слово Божье доскажет людям, оно сейчас им ой как надобно!

Они спешились у церковного двора. Все, кто тут был, кланялись князю в ноги. Подали милостыню убогим. Молчком поднялись на паперть, тихонько вошли в храм. Встали позади. На хорах особенно трепетно в эти дни пели юноши. Жалобно, словно добрую судьбу у Бога вымаливали. Но ведь так оно и было! Послушали князь и воевода, помолились. От сердца, от всей души. За себя, за родных и близких, за други своя и весь русский народ. Их узнали, зашептались. Когда служба была окончена, митрополит Киприан подошел к хозяину Москвы, поклонился. И Василий поклонился, поцеловал священнику руку, что было не всегда.

– Пришла мне одна