Распознавания - Уильям Гэддис

длинные слова запоминать необязательно, просто расскажите мамочке о Рукаве в следующий раз, когда она пойдет к дружелюбному соседскому аптекарю. Запомните — Рукав. Ваш туз в рукаве.

— Мне нехорошо, сказала Эстер.

— Слушай.

— и Шарах. Но о Шарахе я вам еще расскажу попозже. А пока вот ват друг Лихой Лазарь, ха ха, который нам расскажет, что случилось с Блаженным Додо из Хаши, когда он…

— Ты уже можешь выключить? спросила Эстер, положив голову обратно, с закрытыми глазами.

— Роза хочет послушать. Я просто сделаю потише, сказал Эллери. Он подошел к радио через силу, словно футбольный игрок, демонстрирующий, что сам акт физического существования есть высшее достижение. Эллери был гибкого, легкого сложения. Он владел собой и всем вокруг себя с ощущением неуклюжей фамильярности. Когда он ходил, то с ощущением терпеливого безразличия к цели, хотя в какое-то другое место никогда не прибывал. На нем сидела одежда: это его держали в уме портные со склонностью к спорту, когда кроили свободные пиджаки и узкие брюки без защипов. Сигареты меж его пальцев курились безжизненно, забыто, снимая с него ответственность за пепел, который просыпался на ковер от тяжести. При курении он пускал тяжелые от презрения кольца, словно дребезжащие от любого столкновения. Он смотрел на вещи и лица с терпеливой скукой — и пожимал плечами. Иногда подмигивал, как сейчас — Розе, сидевшей на полу, приютившейся у динамика радио. Эллери сделал потише. Роза уставилась на него.

Как и Эстер.

— Иногда… Я слышу такое, что в голове не укладывается, сказала она.

— Это большой клиент, «Некростайл Продактс». Только так до них и можно достучаться. Через детей.

— Но это же… как можно быть такими вульгарными? Последнее слово она выдохнула тяжелым. Она уже открыла воспаленные глаза, чтобы уставиться в потолок.

— Вульгарно? Это то, что любят люди. Это и значит слово «вульгарный» — люди.

— Эллери, но я не понимаю, зачем… не понимаю, зачем…

— Это ты мне сама говорила. В Йеле латыни не учат.

Она опустила глаза, чтобы посмотреть на него. На коленях Эстер слишком сильно прижимала к себе котенка, угрожая своим вниманием нити его жизни.

— Хотя мне-то откуда знать, Он пожал плечами. — Сколько народу пригласила на свою вечеринку?

— Где-то двадцать, ответила она устало.

— Жуткое время для вечеринки. Для твоей вечеринки.

— Я знаю, думаешь, мне самой нравится?

— Тогда почему бы просто не отменить? Потому что ты уже пригласила какого-то великого поэта, с которым всегда хотела познакомиться.

Я тоже знаю, почему, милая. Но, поверь, твоему творчеству это нисколько не поможет.

— Я бы хотела… Она не спускала глаз со своей печатной машинки и ее немого мусора.

— Одного тебе мало?

— Я бы хотела, чтобы ты сейчас об этом так не говорил, пожалуйста. Нужно найти доктора, Эллери, быстро.

— Надо позвонить, сказал он и ушел в спальню, где был телефон, со скатанной газетой в руке. Его голос прорвался поверх радио. — Секундочку, оператор. Больница какой-то там Непорочной чертовщины, погодите минутку… Он открыл газету на кровати.

Роза отвернулась от Блаженного Додо из Хаши. — К нам кто-то пришел, сказала она сестре. — Блаженный Додо, Блаженный Дидье, Блаженный Бартоло из Сан-Джиминьяно…

— Роза!

— Или даже доктор Биггс из Лима-Перу{194}.

— Ты?.. Приняв его усталость, проникшую в ее собственный голос, Эстер открывает.

— Не беспокою, не беспокою. Только заберу пару вещей, которые я тут оставлял, для сохранности, как говорят. Я не учащаю входить{195}.

— И Роза? говорит Роза.

— Роза.

— Роза Лимская, Перу. Святая Роза Лимская. Потом ты… Дон Диего Хасинто Пачеко{196}…

— Роза, ну все, хватит, говорит Эстер. — Она… но ты?..

(— Да, он самый, милашка, он выпрыгнул из окна, но в газете пишут, отделался всего-то парой переломанных ребер…)

— Моя жена люби тебя Бог, даже сейчас, особенно, Моцарта. Особенно Симфония номер тридцать семь. Четыре четыре четыре.

— Но ты, ты… ты здесь.

— Какие добрые слова, хотя еще светло. Значит, сохранила мои тайны? Я пришел за ними.

(— Часы посещения, с двух до четырех и с семи до восьми. Благодарю милашка.)

— Ты выглядишь… с тобой… все хорошо? Эстер оживает; даже глаза будто проясняются. — Мне надо столько… мы же можем как-то… это с тобой из-за выпивки?

— Ее силы восхваления могут объять всех нас, верно, или неверно, Что ж, в студию, ибо там я тебе доверился.

— Так ты…

— Я…

— Ах, это… мой муж, Эллери?

— Милости…

— Это… друг, Эллери.

Закуривая рукой, которой пожал предложенную ладонь, Эллери сел. — Я договорился, сказал он Эстер. — Все схвачено.

Она посмотрела на него, распахнув глаза, не смея верить. Эллери глубоко затянулся, а потом пустил кольцо дыма катиться к Розе, свернувшейся у радио. Та передернулась при его приближении. — Она прям как ребенок, правда же. Я, наверное, добьюсь от нее с этой передачей хорошей реакции аудитории. Эллери взял журнал. Это был выпуск «Собачьей жизни» о доберманах-пинчерах, лежавший здесь, уже когда он пришел.

§ Объявление §

В Знак Уважения

Каждой суке, что принесет ему потомка-Чемпиона

Диктатор предоставит дополнительные услуги

со своими комплиментами

Ч.{197} Диктатор фон Эебрух{198} предлагался для случки («для тех сук, которым хорошо только лучшее») за сто пятьдесят долларов.

— Мои глаза. Можно показать ему мои глаза?

— Сядь, Роза. Роза не в себе, сказала Эстер, стоя с котенком. — Она работала в «Блумингдейле» на рождественской распродаже, и ее прогнали. Уволили. Давай… присядем?

— С ней провернули старый трюк с двадцаткой, сказал Эллери, отрываясь от журнала. — Один приходит и расплачивается за что угодно двадцаткой с оторванным уголком, потом приходит другой и платит бакс, а когда получается сдачу с бакса, устраивает скандал, понимаешь? Говорит, что заплатил двадцаткой, и у него есть в доказательство оторванный уголок, его снаружи передал сообщник…

— Очень обидно, перебила Эстер. — Все, что она смогла рассказать полиции о первом, — что у него были тонкие усики.

— И волосы! воскликнула Роза, — как шляпа. Она уставилась на них, а потом вернулась к радио и бросила их на отсутствие друг друга, словно трех детей, которые познакомились в летнем лагере, где сантехника в каждом уродливом домике одинаковая, кровати обескураживающе провисают, применяются только для поддержки сна, где жара служит лишь для оправдания белокожих родителей в оскорбительном состоянии наготы, притворяющихся, будто есть что-то новое под солнцем и они приехали это найти; тогда как дети знают, что новых тайн нет, и потому довольствуются тем, что скрывают друг от друга старые.

— Какой сегодня день? — спросила Эстер,