Распознавания - Уильям Гэддис

— Мой дорогой друг, сказал Бэзил Валентайн, приближаясь, с протянутыми руками (осознавая все трицепсы, бицепсы, апоневроз двуглавой мышцы), — будет, знаешь ли. Ты должен...

— Пусти. Просто дай почитать хорошую книгу, и я усовершенствую разум, пока ты проповедуешь. Вот пожалуйста, Die Geschichte der frânk ischen Konige Childerich und Chlodovec{203}. День Рождества, год четыреста девяносто шестой, и Хлодвига крестят в Реймсе. С небес спорхнула белая горлица с флаконом святого масла единственно с этой целью. Ты знал? Его обратила жена. Клотильда. Так она и сделала. Переубедила в разгар битвы. Он пожертвовал ради этого солнцем. Митра, бог солнца, а Хлодвнг его бросил. Как же, даже стоики верили, что солнце одушевлен иск и разумное, а Хлодвиг восемьсот лет спустя его бросает как ни в чем не бывало. Как же помню-помню, ребенок в церкви (голос продолжал, пока Бэзил Валентайн мягко подводил плечи перед собой обратно к дивану) сидел и читал «Гимнарий паломника»{204}. «Избавь меня от кровной вины, О Боже, Господь моего спасения», читает мой отец. «Ибо если бы жертвы Ты восхотел, я дал бы ее», кричим мы ему в ответ. «К всесожжениям нс будешь благоволить», продолжает он, «Жертва Богу — дух сокрушенный». «Сердца сокрушенного и смиренного Бог не презрит»{205}, соглашаемся мы.

Когда вес, удививший Валентайна, опустился на диван, он заметил, что глаза перед ним закрыты. — Но что я помню, так это тогдашнюю деревенскую природу, сияние снаружи и извне, и солнечный свет, струящийся через ромбы стекла, а мы запирались от него, запирались внутри поклоняться. А солнце было всем на обозрение. Боже правый, скажи мне, что Хлодвигу не было одиноко на рассвете. Скажи, что его не мутило на закате.

— Но что такое? Что такое? Ради Бога, ответь толком, сказал Валентайн, и его плечи тоже задрожали, — вместо этого… лепета, что такое? В чем дело?

— Слава Богу ты любишь людей. Слава Богу ты любишь людей. Слава Богу ты любишь людей.

— Я?

— Но ночь, когда ты вызвал аварию того такси… почему ты не пошел посмотреть. Я ломал голову. Я ломал голову.

— Вызвал? Я вызвал?

— Так же верно, как матушка Шиптон. Боже правый, безвинны ли пророки?

Бэзил Валентайн сел с сигаретой. Заговорил с некоторым напряжением, словно убеждая и подавляя какую-то свою частичку. — Если остановиться, чтобы наслаждаться вульгарными удовольствиями, теряешь из виду цели, знаешь ли.

Взгляд поднялся на него. — Я знаю, почему они тебе не нравятся. У них слишком много рук, поэтому? На каждое сердце — десять тысяч рук, поэтому?

— В точку, сказал Валентайн, раздавил сигарету и встал. Снова прошел к окнам, с каждым шагом все собранней, а с каждым словом, пока говорил, — спокойней. — Руки-руки-руки, произнес он. — Грязные руки берут вещи, и роняют, красивые вещи, оскверняют. Руки толкают, руки хватают, руки тянутся, руки стиснуты в насилии, руки болтаются в беспомощности, руки… на тебе. Он стоял у окна, глядя на город. — Руки… повторил он.

— Ецер а-ра{206}, злое сердце, были ли Адам и Ева влюблены? Я хочу сказать, мы познаем вещи только относительно других? Что ж, умру как Сократ, в этом есть достоинство.

— Неужели? Валентайн повернулся спиной к окну, хотя оставался на месте, и чуть не улыбнулся. — Осужденный преступник. Думаешь, тебе позволят? Он снова отвернулся к окну. — Руки роняют пенни в газетном лотке — в обмен на фотографию человека на электрическом стуле, лица глазеют на газеты в метро, пока каждый вагон не смахивает на разъездной дурдом. Узкие лбы гнутся к радио, ждут новостей о том, что в доме смерти повернули рубильник.

Воцарилась тишина; и сохранялась несколько минут. Бэзил Валентайн стоял, глядя в окно, как у него было заведено в одиночестве.

— Скажи, ты когда-нибудь влюблялся в обвенчанную, а потом отбивал возлюбленную у соперника? А потом, со временем, начинал подозревать, что ты похож на него? На того, кого ненавидел и считал безобразным.

— Нет, мой дорогой друг, не сказал бы, ответил Валентайн, вальяжно возвращаясь к дивану.

— Ну, позволь рассказать, что случилось со мной. Когда я еще был маленьким, я читал Новалиса, и он привлекал меня. Но через несколько лет исследований я понял, какую совершил ошибку, какую романтическую ошибку чуть не совершил, я наконец увидел, что Новалис привлекал все самые опасные мои части, все романтичные и опасные части, и тогда я принялся их гасить. Через два-три года я одержал верх, был весьма доволен собой, по правде говоря, избавившись от всех романтических угроз, что убили бы меня, если бы застали врасплох. Таким образом очищенный, я продолжал в рациональном духе, с легкостью замечая романтические западни и обходя их стороной. Однажды я взял произведение некоего Фридриха фон Харденберга, и мой рациональный разум воспламенился — от логических ответов ровно на то, в чем я сомневался… с тех пор, как отвернулся от Новалиса и всего, что он воплощал.

Валентайн сел. Постучал по сигарете, приступил к улыбке, поднял глаза, сказал, — Мой дорогой друг… и тут фигура перед ним вскочила с дивана.

— Проклятье! Проклятье! Боже правый, как ты не понимаешь, о чем я? Когда видишь себя… когда видишь себя… Руки перед ним дрожали в воздухе, пальцы почти соприкасались. Потом одна рука схватила другую. — И знаешь, что повторишь все снова… и снова.

Не успел Бэзил Валентайн встать, как оказался один. Он держал незажженную сигарету, постукивая по ней указательным пальцем, и слышал грохот на своей кухне, и шаги, и дверь ванной. Остановился, только чтобы закурить, а затем быстро поднял разворачивающийся газетный сверток — и свой дипломат по пути мимо стола к спальне. Оба убрал в сейф, и вернулся, встав у окна, раньше, чем услышал новый звук.

— Мне говорят, во всей греческой литературе нет сцены, от которой мы бы еще больше устыдились нашей христианской культуры, раздался позади спокойный голос.

— И они правы, сказал Валентайн, повернувшись, чтобы увидеть, как он нелепо уселся на пустой мраморной столешнице журнального столика. — Так, мой дорогой друг, будем благоразумны, сказал, приближаясь, Валентайн. — Ты уже выглядишь лучше, гораздо лучше, чем когда пришел. Теперь сядь и расскажи, что ты думаешь с собой делать.

— Сыграй «Звезды и полосы навсегда» — и я буду маршировать по комнате. Сыграй польку «Гром и молния»{207}. Я спляшу.

— Что ты сказал Брауну?

— Я спросил его, Что такое смех.

— И, полагаю, он ответил, что смех отличает