Распознавания - Уильям Гэддис

Валентайн поднял взгляд от раскрашенных фрагментов и застыл морщины на его лбу сплели озабоченность. — Что случилось, что случилось? сказал он внезапно, такой стон, что с тобой?

— Я объясню… как только я… да… остепенюсь…

— Мой дорогой друг…

— Это моя сегодняшняя вольность, притворяться, что я вешу триста фунтов. Черт, неужели не разрешишь? «I min Tro, i mit Hâb og i min Kjærlighed[135]»… a? Нет, все получилось не так, сразу могу сказать. Сольвейг заперта с опасным человеком, гуманным и трудолюбиво сумасшедшим, он еще может меня спасти, как Лютер спас папство. Боже правый, сегодня я обесчестил смерть за десять тысяч долларов. Значит, умру как Зенон, повесившись в девяносто восемь, потому что он упал и сломал палец, выходя из школы.

— Так, расслабься немного, мой дорогой друг. Ответь, что тебе сказал Браун.

— Отнял у меня бутылку, прямо как ты сейчас, и божился, что, будь он собакой, облаял бы меня на улицах. Потом спросил о моей печени и предложил работу по продаже химиката флаконами на улицах каким-то потребителям с нижних земель, мертвым уже четыре века. Но Боже правый, я сам только что с улиц, понимаешь. Улицы переполнялись людьми как пуговицами, и им ничего не продашь. Однажды мне сказали, что все лучшее в жизни дается бесплатно, и потому они взяли в привычку не платить. И я просто предупредил его и пошел своей дорогой. Он такой добрый и отеческий, я оставил ему предупреждение и ушел.

— Объясни, что ты имеешь в виду, предупредил.

— О да, да. Предупредил, что против него сговорились жрецы и у него нет ни шанса. Ты да я, да преподобный Гилберт Салливан.

— Так, подожди…

— Какие у него, старой земли, шансы, когда сговариваются иерофанты. Особенно такая троица, как ты, да я, да преподобный Гилберт Салливан. По крайней мере, это он верит, что нас трое. Он еще попляшет, когда узнает, что мы лишь проекции бессознательного преподобного Гилберта Салливана. Ты да я.

Все это время Бэзил Валентайн сидел. Теперь встал, сцепив руки за спиной, и прошел к окну, то опуская (глядя на мыски черных туфель на пустом ковре), то поднимая голову. Когда раздавался голос, он поднимал ее, но тут же опускал.

— Или тогда как Клеанф? Распухли десны, и два дня не ел, как доктор прописал. Когда разрешили вернуться к своей диете, я уже зашел слишком далеко, говорит он им и чахнет от голода. Бывает диета до вымирания, вот в чем дело. Люди слишком рано бросают. Удваиваемся за один век, с миллиарда до двух. Нас пожирают. Вот, давай похожу по комнате с тобой. Так мы лучше разглядим.

В надежде, вере и в любви моей (дат).

— Сядь, сорвался Бэзил Валентайн позади него.

— Я доставил доклад. В год две тысячи сороковой, четыре миллиарда. Две тысячи сорок первый — восемь миллиардов. Две тысячи двести сорок второй — шестнадцать миллиардов. Это статистика. Что нам делать, чтобы их цивилизовать? Века искусства и целибата, чумы, войн и надругательств Господа, религиозные аскеты завывают в пустынях, и окультуренные русалы нашептывают нежные глупости на пляже, и Боже правый, они не поймут, что не нужны. Одна пара человеческих существ, да, мужчина и женщина на скорости любви один процент в год, могут сравняться с нашим населением через девятнадцать сотен лет. Фронт работ определен. Задавить полигамию, говорю я. Первым же делом. Наши образцовые африканские миссии указали нам путь. Что там, Боже правый, благодаря их славной работе мы можем потратить двадцать тысяч фунтов стерлингов на один только сифилис в Уганде. Может, нам с тобой стоило стать докторами, тебе да мне, а не кем есть. Кардинал Ришелье на одре пил конский навоз в белом вине, неудивительно, что Франция — первый сын Церкви{202}. А в Египте…

— Мой дорогой друг…

— Мы лечили больные глаза мочой верной жены. Сегодня, конечно, приходится покупать аптечные поделки.

Бэзил Валентайн успел дойти до окон и вернуться к дивану, пальцами одной руки постукивая по ладони второй: в этом было не только то волнение, что выдавало его лицо, ибо с каждым мигом он словно все больше осознавал свое телосложение, вес членов, вытянутых в пространстве. Однако больше всего угнетала дыхательная система; в смысле не спертости (хотя подобными темпами дошло бы и до этого), а острого ощущения всего происходящего там, среди волокнисто-эластичных мембран и хрящевых колец. Ему стало трудно глотать. Он приложил левую руку к горлу, обозначая золотом перстневидный хрящ внутри, с повернутой внутрь печатью. На диване никого не было. Бэзил Валентайн развернулся. — Что… что ты делаешь, паясничаешь за мной. Святые… святые небеса, мой дорогой друг, идем же, сядь наконец.

Бэзил Валентайн включил свет и гуртовая фигуру перед собой, как тень. Положи сюда ноги и расслабься, если угодно. Но я хочу поговорить с тобой серьезно.

Серьезно? тогда это к Ришелье. Мне то это прописали всего несколько месяцев назад. Или лет, да? Уже не различаю. слишком далеко зашел, искушенный дочерьми Мары в обличьях красавиц Это еще до того, как буддизм осквернился идолопоклонством Где та хорошая сигара. что ты мне давал?

— Возьми это и сядь, сказал Валентайн, протягивая золотой портсигар.

— Varc tava soskei... soskei... С этим я сидеть не могу. Я так улечу. Вот, что там такое, тот золотой бык, раскалывающий яйцо.

Бэзил Валентайн выдохнул свободнее, когда фигура перед ним словно притомилась и зачахла. — Алтарная фигура, мой дорогой друг.

— Что ж это видно, это видно.

— Миниатюра той, что стояла в пагоде Мияко, в Японии, продолжил Валентайн, наблюдая, как ладонь оглаживает золото бычьей спины. — Время Хаоса, знаешь ли, до творения, и тогда заключенный в яйце мир плыл по водам. А этот бык, символ созидательной силы, разбил яйцо, родив землю.

— Этому нынче учат иезуиты? Господи Боже! Как же давно ты появился? До того как в мир пришла смерть? До времени Ночи и Хаоса? До добра и зла, до волшебства, до религии. Вот, религия есть отчаяние волшебства... нет, это не вы, иезуиты, правильно же. Религия есть мать греха. Это мне нравится. Это Лукреций. Но ты занят, правильно. Книги, бумаги, яйцо грифона? Без них никак нельзя. Во всех церквях развешены яйца грифонов. Вешают на веревках светильников, чтобы крысы не спустились и не съели все масло. Внешне буры и косматы, внутри белы, а желток —