Распознавания - Уильям Гэддис

class="p1">— Произнесенное задом наперед. Задом наперед, конечно, Святое Таинство, вывернутое наизнанку, знаешь ли. Бэзил Валентайн стоял с закрытыми глазами, с приложенной к плечу телефонной трубкой. — Да, искупление женщин, если угодно, продолжил он, с трудом удерживая в голосе утомленное терпение. — Ева, наложенное на нее христианством проклятье. Что?.. Да, и жрица на алтаре тоже, месса проводится на ее открытых чреслах, я натыкался на что-то о пекущемся в чреслах хлебе, облатке для осквернения евхаристии, но зачем, Христа ради, тебе понадобилось знать такие вещи? Роман? Но… да, пожалуй, может, если решит, что он разойдется. Но можешь передать своему другу Уилли, что спасение — совсем не то практическое исследование, каким было раньше. Что?.. Как же, просто потому, что в Средневековье верили, что у них для этого спасения есть души. Да. Что-что? «Распознавания»? Нет, это Климент Римский. В основном болтовня, болтовня, болтовня. Молодого человека больше всего заботит бессмертие его души, он отправляется в Египет, чтобы найти волшебников и разузнать их секреты. Считаются первым христианским романом. Что? Да, и правда начало всей фаустовской легенды. Но едва ли можно… а? Надо же, твой друг пишет для очень маленькой аудитории, верно. Между прочим, когда в следующий раз позаимствуешь Лойолу… Так я и понял, но едва ли это подходящее место для чтения Лойолы. Что-что бывает в Ватикане? Плесень на фиговых листьях?..

Он недолго постоял, все еще с закрытыми глазами, когда уже повесил трубку, и пробормотал, — И что только толкает человека писать романы? но не думая ни о романах, ни о черной мессе и далее ни о плесени на фиговых листьях, хранящихся в ватиканском музее; а думая взамен и расплывчато о сне, прервавшемся этим телефонным звонком, хотя он уже не мог вновь его уловить, вновь в него войти, не мог изменить — даже в фантазийной ткани — события четвертьвековой давности.

С закрытыми глазами — попытка оживить сон, но тот закрылся, бежал его; с открытыми глазами Валентайн вошел в переднюю комнату, чтобы уставиться на циферблат часов Вальями на каминной полке, позолоченного купидона на восточном алебастре, и сон преследовал его. Тень мальчика, кого он не видел с тех пор, как они были мальчиками вместе (Мартин был «подлизой» отца Джозефа), жила в воздухе, словно они расстались какими-то минутами ранее. — Так значит, это правда?

Нам не дано понять? Тридцать секунд или тридцать лет назад, он не знал; и лишь память проигрывала его собственные слова, произнесенные в тенях детства под башней Святого Игнатия, где они встречались ежедневно, встретились в последний раз, когда он сказал, — Слезы тебе не помогут. Среди нас нет места слабости. Ты вырастешь глупцом, Мартин, но я — нет. Послушание есть первая слуга любви. И ради любви я так и поступил.

Бэзил Валентайн втиснул ноги в черные кожаные балетки и туго запахнул домашний халат. Пошел в ванную, где умылся холодной водой, постоял недолго, глядя в собственные глаза, отраженные в стекле, когда их разоблачило мягкое полотенце. В другой комнате пробили часы, и он уронил полотенце и вернулся к бумагам, разложенным на столе. — Идиоты, пробормотал он, собирая их вместе. — Десять миллионов лепечущих идиотов. Сунул бумаги в дипломат и постоял с незажженной сигаретой, рассеянно глядя на золотой портсигар, когда резкий продолжительный звонок перерезал предложение, Дивлюсь я… Бэзил Валентайн пробормотал, прошел по комнате к телефону, связанному с входом внизу. — Кто там? потребовал знать он.

— Преподобный Гилберт Салливан? Да, мой дорогой друг, поднимайся.

Затем в дверях сказал, — Святые небеса, входи скорее. Где ты был?

— Я? С моей дорогой женой, слушал Моцарта. Sie kochc schlecht[132], моя жена. Давненько я не слышал музыки.

Бэзил Валентайн стоял, закуривая, аккуратно наблюдая за движением перед ним; аккуратность излучало все его тело, соответствуя движениям, которые он повторил, вынес, последовав в комнату, взвешивая сигарету, что отличала его.

— Сказать святую правду, я был в комнате разложения. Pudridero[133], где просиживает свои последние дни Карл Второй в окружении мертвецов и испанского семейства. Господи Боже, сейчас крайне показано что-нибудь консервирующее.

— Присядь, дорогой друг. Коньяк? Валентайн бросает взгляд на неровный газетный сверток, положенный на мраморную поверхность журнального столика; и передает декантер.

— Точность формы и запаха, и шестое небо окружено. Бэзил Валентайн наблюдает, как декантер кренится над хрустальной сферой, на секунды дольше положенного, и правая рука гостя сдвигается, останавливая графин; пока из него продолжает наливаться. — Не седьмое, сияющего света, но, пожалуй, сигару, чтобы утяжелить меня.

— И пожалуй музыка? Вот, будь добр, сядь, где я буду тебя видеть.

— Музыка? Чтобы мои ноги вовсе свободно болтались в воздухе? Нет. Я и так обязан искать убежище в вымысле, где я буду тебя видеть. Это все накопление, понимаешь. Накопление. Мы все на свалке, ведь козыри — попрошайки, а котята попали в Сент-Пол, помнишь это? Деток кусают, луна нас ругает, а в домах пропали стены и пол{200}. Ну, ты бы и не вспомнил, без детства — не вспомнил. Что до меня, я только что оставил круглую дюжину распятий. Allegro ma non troppo[134].

— Будь добр, иди сюда и сядь.

— Я сам ничего больше не хотел бы, но это не помогает. Вот, ты поверишь, если я скажу, что Марфу Константин…

— Прошу, не трогай ничего на столе.

— А ты влюбляешься в парикмахера, когда стрижешься?

— Мой дорогой друг… Валентайн быстро прошел по комнате. — Положи бумаги.

— Вот, вот, венгерский…

— Отдай книгу.

— Это же мадьярский, зачем к нему еще и шифр?

— Это… очевидно, словарь, сказал Бэзил Валентайн, забрав книгу с пустой обложкой и сунув ее в дипломат с бумагами.

— Трансданубия…

— Будь добр, иди туда и сядь, сейчас же.

— Буда Пешт, как мне говорят, был самым цивилизованным городом в мире. И на живой памяти.

— И они правы, кратко сказал Валентайн. Он наступал прямо на фигуру перед ним, подойдя к ней вплотную, словно отгораживал ее и загонял к дивану. — Теперь сядь и скажи, чем ты занимался.

— Вниз, резвиться с русалками на дне водоема, где живет король троллей (здесь его прервал кашель; и Бэзил Валентайн задержал дыхание) — Спаси его Боже. Я добровольно привязал хвост к заду и выпил, что он мне подал, да, но затем, когда он пытался выцарапать мне глаза. «Левый твой глаз я чуть-чуть поскоблю, — вкось все и вкривь будешь видеть»{201}.

— Значит, ты ходил к Брауну, верно? Бэзил Валентайн наклонился и раскрыл развязавшийся газетный сверток. А это?

— Вот они, от А до Я,