Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

дорогу и помчались на северо-запад. Через пять минут я увидел вскинутый над деревьями шпиль замка, высокие стены с бойницами, полуразрушенную башню. Нам не удалось рассмотреть замок издали, потому что его со всех сторон окружал густой лес. Объезжая воздвигнутые солдатами завалы, мы подъехали к воротам.

Чугунные замковые ворота были повалены на землю, на них белели известковые и глиняные следы автомобильных шин. Вверху, на каменной арке, пригвожденная к овальному щиту, скалилась чугунная голова вепря – геральдический знак графов Шонинг.

«Виллис» взбежал по бетонному, покрытому сизым мохом подъезду, с хрустом давя разбитые стекла, замер у распахнутых настежь дверей.

Мы осмотрелись. Замок стоял среди парка. Его угловые башни прятались в зеленеющих ветвях вековых вязов, в каменных стенах зияли трещины, в узких решетчатых окнах не было ни одного стекла.

По всему было видно, что здесь еще недавно стояли солдаты: между колоннами подъезда валялись плоские немецкие фляги, оборванные ремни, разноцветные этикетки медикаментов, растоптанные тюбики зубной пасты, какое-то бурое тряпье, разбросанное по всему двору. В нескольких шагах от подъезда чернели четыре глубокие воронки, окаймленные веерообразной россыпью земли и камней.

– Рядышком положил, – любуясь воронками, протянул шофер, – высыпал, как из мешка, не дотянул немного…

– Ладно, потом, – негромко сказал я, – сейчас надо осмотреть замок…

Поставив автомат на боевой взвод, шофер переступил порог вестибюля. Я щелкнул предохранителем парабеллума и пошел рядом.

Вестибюль был высокий, со стенами в два этажа, просторный, но темноватый. Перед входной дверью высилась крутая лестница. Прижатый к ступеням медными прутьями, на лестнице алел потертый ковер с желтыми разводами. На десятой ступени лестница раздваивалась, поворачивая влево и вправо.

На серых стенах вестибюля в несколько рядов висели покрытые пылью оленьи рога. Под каждой парой рогов был виден желтоватый от времени ярлык, на котором тушью обозначались дата и место охоты, а также имена графов, застреливших того или иного оленя в бранденбургских лесах.

– Хорошо охотились, – одобрительно произнес шофер, – тут все трофеи налицо, ничего не скажешь…

Мы поднялись по левой лестнице и вошли в дубовый зал. Стены зала, до потолка отделанные полированным дубом, были увешаны фамильными портретами в тяжелых бронзовых рамах. Портреты располагались в хронологическом порядке – от самых старых, выдержанных в коричнево-лиловых тонах, до новых, которые блестели лаком.

Тут было много портретов. Со всех сторон на нас смотрели одетые в доспехи угрюмые рыцари, бритые старики в бархатных камзолах, тонкогубые дамы с напудренными плечами, и в каждом лице заметна была родовая черта холодной надменности и величественности графов: застывшие в ледяной прозрачности светлые глаза, жестокий излом бескровных ртов, хищные, как у коршунов, носы, цепкие, привыкшие к оружию пальцы. На графских плечах и руках светлели знаки власти и роскоши – сверкающие золотом шейные цепи, браслеты и перстни, тяжелые складки пунцового и синего бархата, воздушно-легкие кружева цвета слоновой кости.

В самом центре дубового зала, закрывая полстены, висел огромный портрет всадника на рыжем коне. Звероподобный конь, вскинув к облакам передние ноги, тяжкими, как булыжники, копытами задних ног топтал повитый огнем и дымом горизонт. Одетый в черный плащ всадник, сдавив конские бока красными сапогами и занеся над головой длинный меч, мчался на людей, приникших к дымной земле. Перерезанное темной тенью шляпы, лицо всадника казалось полумаской, глаз не было видно. Бок о бок с конем, оскалив пасть, несся свирепый рыже-пегий дог. Небо над всадником багровело зловещими отсветами пламени.

В портрете было что-то гнетущее, злое, точно какая-то дьявольская рука соединила на мрачном полотне все атрибуты смерти, от ощущения которых становилось холодно и тоскливо.

Шагнув ближе, я прочитал готическую надпись в верхнем углу портрета:

– «Фельдмаршал граф Адам Шонинг».

– Кто это? – спросил стоящий рядом со мной шофер.

– Это один из графов Шонинг, – ответил я.

И я опять с беспокойством подумал, что мне знакомо имя графа Эриха-Гуго Шонинга, и опять не смог вспомнить, где я его слышал.

Покинув дубовый зал, мы миновали какие-то пустые комнаты с осыпавшейся штукатуркой, шагая через опрокинутую мебель, прошли темный и узкий коридор и попали в библиотеку.

В потолке библиотеки зияли кривые трещины, сквозь которые видно было предвечернее опалово-бирюзовое небо.

– Воздушной волной, – заметил шофер.

От книжных полок тянулся приятный запах кожи, старой бумаги и воска. Книги поблескивали золотым тиснением переплетов, светлели шероховатыми обрезами, ярлыками, закладками. Их было очень много – тысячи добротных томов – с названиями, напечатанными на всех языках Европы, с фирмами самых известных старинных и современных издательств.

Тут были книги-великаны, творения первых голландских печатников, одетые в толстые переплеты из телячьей кожи, крохотные, не больше спичечной коробки, книжечки парижских, миланских, флорентийских мастеров, редчайшие инкунабулы, чудо полиграфического искусства, собрание, от которого сошел бы с ума любой книжник.

Несколько длинных полок занимали толстые, как кирпичи, книги «Готского альманаха» – описание дворянских родов Европы, сафьяновые альбомы прусских полков, различные гербовники, уставы, наставления.

Скользнув взглядом по книжным полкам, шофер хмыкнул:

– Книг миллион прочитали, а ничему путному не научились…

– Как это? – рассеянно отозвался я.

– А так… Если бы они поумней были, то к нам не полезли бы…

В правом углу библиотеки стоял похожий на саркофаг письменный стол. Он был завален рукописями, фотографиями, альбомами, но мы не стали возиться со всем этим, чтобы до наступления сумерек закончить осмотр замка, – мера предосторожности, обязательная в нашем положении.

Без четверти семь мы вернулись в вестибюль. Солнце заходило. Рдяным кругом таяло оно в дальних разливах большой реки. Набухающие почками и клейкими листьями ветви вязов еще алели на фоне гаснущего неба, но откуда-то из-за деревьев, затемняя низину, уже ползли фиолетово-сизые сумеречные тени.

По усыпанной песком дорожке мы прошли в замковую кирху. Кирха была сложена из дикого камня. Четыре узких окна светлели над самым потолком, скудно освещая пыльные изгибы сводов, жестяные венки на стенах, свисающие с венков орденские ленты, деревянную лестницу, хоры, разверстый зев органа.

Среди кирхи на квадратном постаменте стояло распятие, вид которого меня поразил.

Неведомый каменотес, воплощая в этом распятии чей-то чудовищно жестокий замысел, вырубил из гранита громадный крест, дико несоразмерный с тщедушной фигурой казнимого Иисуса. Кому-то хотелось тысячекратно усугубить нечеловеческие страдания распятого, придавить его, умирающего, тяжестью огромного креста, воплотив в глыбе буро-красноватого гранита торжество грубой силы и смерти.

Долго стоял я над странным распятием. Скрюченное в агонии, слабое и ломкое тело Иисуса никло на ржавых железных гвоздях, на мраморном лике его застыло выражение ужаса, а в широко раскрытых глазах не было ни веры, ни кротости – только тупая боль и страх смерти.

Пробравшись на хоры, шофер неловко тронул