Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

В одном из боковых ящиков я нашел ореховую шкатулку с двумя золочеными ручками. В замочной скважине шкатулки торчал ключ на полинявшем голубом шнурке. Я повернул ключ и открыл шкатулку.

Тут лежали ордена, звезды, медали – знаки, которые на протяжении многих лет украшали грудь графов Шонинг – генералов и адмиралов, полковников и капитанов – людей, не представлявших себя вне войны, гордившихся тем, что род Шонинг дал Германии свыше ста пятидесяти офицеров.

Покрытые белой эмалью кресты с орлами; черные ордена Железного креста с серебряной каймой; вычурные ордена «Pour la Merite», красные крестики на бело-розовых лентах, острые, раздвоенные, как хвосты ласточек, отливающие синеватой чернью ордена Гогенцоллернов; овальные и круглые медали Гинденбурга на зеленых муаровых лентах; вороненые, вогнутые, как блюдца, медали последнего образца «Поход на Восток» – мрачные знаки 1941–1942 годов, побрякушки, которые были названы «Орденами Мороженого Мяса».

Между моими пальцами шелестели черные, желтые, алые, зеленые ленты, мягко позвякивали эмаль и серебро, в тусклом свете свечи мерцали острые клювы миниатюрных орлов, лезвия мечей, листья дуба и лавра – награда за многие кровавые дела и многие преступления перед человечеством.

Шофер оторвался от Дюрера, подошел ко мне и, склонившись над шкатулкой, стал рассматривать ордена. Потом он сказал:

– Ну и награбастали, на целый взвод хватит… Должно быть, верой и правдой служили хозяевам…

– А ты знаешь их веру? – спросил я.

Шофер сдвинул брови:

– Скрозь видел: и на Кубани, и в Белоруссии, везде, где они проходили… Я б их за это всех наградил одним деревянным крестом…

Я достал из ящика небольшую Библию. Это была старинная Библия в черном, отделанном перламутром, кипарисовом переплете. Прижатые страницами, в ней лежали тонкие четки – тот же перламутр с кипарисом – изящное произведение французского Средневековья. На золотом крестике четок, с обратной стороны ясно можно было прочитать: «France». Пожелтевшие, с коричневыми пятнами, страницы книги пахли воском, сухими цветами и ладаном.

На титульном листе Библии видны были две надписи. Верхняя, едва заметная, с прозрачно-водянистыми следами расплывшихся потускневших чернил, почти не поддавалась прочтению. Мне удалось разобрать только две-три латинские буквы и дату: «1769»…

Зато нижняя, немецкая надпись заставила меня насторожиться. Она была сделана универсальными синими чернилами и, судя по грубым линиям пера, – самопишущей ручкой.

Эта надпись гласила: «Graf Erich-Gugo Schoning, oberst und kommandor» – «Граф Эрих-Гуго Шонинг, полковник и командор»…

Так вот он, первый след забытого мною человека. Напрасно искал я имя графа Гуго в романах Марлинского или Гофмана. Граф Эрих-Гуго Шонинг оказался моим современником. Значит, я слышал о нем как о живом, и слышал, вероятно, совсем недавно.

Поднявшись с кресла, я зашагал по комнате. В волнении кусал я губы и курил папиросу за папиросой, стараясь вспомнить, откуда я знаю графа Гуго, кто мне о нем рассказывал? В моей памяти, как в калейдоскопе, мелькали фигуры пленных немецких офицеров (ведь граф Гуго был офицером – тут ясно сказано: «полковник и командор»). Я вспоминал рассеянные на полях боев вражеские трупы, отпечатанные на стеклографе армейские и дивизионные приказы с именами генералов и офицеров из группы фельдмаршала Клейста: Макензен… Руоф… Отт… Фельми… Эгельзеер… Ланц… Рупп… Нет. Среди этих имен не было имени графа Гуго…

– Ну что ж, пойдем спать, – сказал я шоферу.

– А сколько времени? – позевывая, спросил шофер.

– Двадцать минут двенадцатого.

– Ого, засиделись мы…

– Да, засиделись. Надо встать пораньше, так, чтобы с восходом солнца выехать и добраться в утреннем тумане до одерской переправы.

– Это правда, – согласился шофер, – а то «мессеры» дадут нам на переправе…

Мы вернулись в дубовый зал. Я снял китель и сапоги, сунул под подушку парабеллум и улегся в постель, натянув на себя пахнущую конским потом шинель.

Шофер возился в темном углу зала. До меня донесся из темноты его голос:

– Сколько времени?

– Я же тебе сказал: двадцать минут двенадцатого.

– Нет, а сейчас сколько?

– Двадцать девять минут двенадцатого.

– Интересные часы, – бормотал шофер, – никогда таких не видел.

Он взял со стола свечу, пошел в угол и осветил высокие старинные часы. Залитые трепетным светом свечи, они блестели голубоватым фарфором, стеклами, искристыми ободками выпуклого циферблата.

– Стоят, – с сожалением сказал шофер, – пылью уже покрылись…

Подняв свечу, он взгромоздился на кресло, открыл механизм часов, качнул круглый маятник и нажал какую-то шестеренку.

Неожиданно-прекрасные, чистые и нежные, проплыли по залу звуки пасторали. Хрустальные и серебряные молоточки плавно прикасались к чему-то звонко трепещущему, певучему, и оно, словно весенний ручей, струило в тишину темного зала мягкие полутоны, соединяло в светлой гармонии протяжные терции, переливалось и таяло, замирая под сводами.

Шофер отпустил шестеренку. Музыка оборвалась.

– Не идут, – сокрушенно вздохнул шофер, – пока держишь рукой – идут, а отпустишь – не идут.

Он поставил на стол свечу и пожелал мне спокойной ночи.

Опять я хотел сказать ему, чтобы он ложился спать в зале, и опять ничего не сказал. Вместо того, чтобы сказать ему о своей тревоге, я ответил негромко:

– Спокойной ночи.

Шофер погасил свечу, поднял штору среднего окна и вышел.

В прозрачно-синем окне, между корявыми черными вязами, появилась большая мертвенно-белая луна.

Луна проложила на полу голубую дорогу и осветила на дубовой стене длинный ряд портретов.

Я закрыл глаза.

Когда нервы напряжены, слух обостряется, – человек начинает слушать то, чего в обычном состоянии ни за что не услышал бы.

Лежа в зале, я слышал, как сапоги шофера простучали по деревянным ступеням лестницы, по бетону подъезда и затихли у машины.

Потом я услышал свистящий глухой шум крыльев. Это пролетел филин.

Что-то плеснуло в пруду. Я подумал: «Должно быть, сонная рыба».

Мне казалось, что, если бы в самой дальней аллее парка слетел на землю опавший лист, я услышал бы его прикосновение к земле.

В соседней комнате робко скреблась мышь.

Все эти звуки только подчеркивали ночную тишину, они исчезали так же внезапно, как и появлялись.

Во мне не было того, что мы называем чувством страха. Четырехлетнее пребывание на фронте приучило меня ко всему. Но напряженное ожидание чего-то неприятного не покидало меня ни на одну секунду, и я не спал, чтобы встретить это неприятное и защитить себя.

Время от времени я приоткрывал глаза.

Зал был залит лунным светом. Со стен смотрели на меня угрюмые лица, и мне казалось, что портреты вот-вот оживут и заговорят.

О чем они могли говорить? О том, что я, чуждый пришелец, явился в замок и нарушил их покой? О том, что их прах в фамильном склепе