Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

class="p1">Однажды – это произошло теплым сентябрьским утром – четыре наших отряда окружили гору и после короткого, но яростного штурма овладели санаторием и прилегающей к нему автомобильной дорогой.

В санаторном дворе я и мои товарищи увидели чудовищную картину: вдоль одного из каменных корпусов, образуя импровизированный завал, лежали трупы. Это были умерщвленные немцами санаторные больные. Все трупы были залиты хлорной известью, и ни на одном из них не было ран. Мертвецы лежали длинным штабелем как поленья, головами наружу.

Эти люди не дождались часа своего выздоровления под благотворным влиянием горного солнца. Почерневшие, изуродованные, они лежали под сияющим лазурным небом, и над ними так же щедро светило теперь уже ненужное им солнце…

Перед вечером я остановил пленного баварца – его вели через двор два солдата – и, поведя плечом в сторону мертвецов, спросил сквозь зубы:

– Кто это сделал?

Обросший золотистой щетиной рослый баварец, с бронзовым цветком «Эдельвейс» на сером берете, испуганно заморгал, отстегнул от пояса кожаную сумку, торопясь, достал кипу бумаг и протянул мне.

Это были бумаги командира 69-го горно-егерского полка альпийской дивизии «Эдельвейс».

Вечером, лежа в шалаше, я разобрал сверток, который получил от баварца. Тут оказались черновики секретных приказов по полку, записная книжка и девять писем, полученных адресатом в 1941 и 1942 годах. Перевязанные шнурком письма были без конвертов, приказы не были подписаны, в записной книжке лежали две фотографии.

На одной – меньшей – фотографии изображена была белокурая девушка, в светлом платье, стройная, ясноглазая, с мягко очерченным ртом и тонкими бровями. Она стояла на берегу пруда, и пруд, чуть колеблясь, отражал ее белое платье, белые облака, ветви яблонь, осыпанные белыми цветами. В нижнем углу фотографии синела сделанная чернилами надпись: «Моя Лони»…

На второй фотографии я увидел худощавого юношу в офицерском мундире гитлеровской армии. Гордо приподняв голову, опираясь на увитый шнурами эфес палаша, он стоял, глядя куда-то вдаль. Тем же почерком и теми же синими чернилами внизу была сделана надпись: «Граф Эрих-Гуго Шо…» Конец надписи, переходящий в капризно-причудливый завиток, был неразборчив, и я тогда не понял: «Шолле», «Шонне» или «Шотте»…

Среди секретных приказов мое внимание привлек один – об умерщвлении больных костным туберкулезом людей. Приказ был короткий. В нем значилось:

«На основании директивы начальника третьего отдела имперского управления безопасности и инструкции начальника айнзац-группы «Д» от 21/VIII c. г. за № 879 приказываю: с целью предотвращения инфекционных заболеваний в зоне «13-К», освободить указанную зону от больных костным туберкулезом путем немедленного исполнения параграфа 3-го особой инструкции «В».

Командир 69-го горно-егерского полка 1-й альпийской дивизии «Эдельвейс» полковник граф…»

Далее шла уже знакомая подпись с причудливым завитком: «Шо…»

В одном из писем, написанном бисерным женским почерком, я прочитал:

«Вновь я гуляю одна по нашей аллее, вновь, милый Эрих, плачу, вспоминая тебя, мой далекий рыцарь… Вновь я стою на коленях перед распятием и молюсь, чтобы всемогущий Бог послал тебе и мне счастье, чистое и теплое, как твоя душа… Я верю в твою силу, в твой разум, в свою судьбу…»

Точно перекликаясь с этими строками, владелец записной книжки написал на последней странице:

«Я верю в святую миссию моего народа на этой скучной и тесной земле. Мои предки завещали мне право жестокости, и я был и буду жестоким, чтобы победить варваров. Но, если мы покинем бесконечную страну русских, если враг одолеет нас, клянусь умертвить в замке Ш. все живое, вплоть до моего верного дога, и умереть так, как умирали…»

На этом запись в книжке обрывалась. Ниже я увидел знакомую подпись владельца, сделанную более разборчиво, и я был почти уверен в том, что разобрал фамилию: «Граф Эрих-Гуго Шонинг»…

Таково было мое случайное заочное знакомство с последним графом Шонинг, имя которого я не имел права забыть. Два с половиной года стерли в моей памяти это имя, но теперь, когда я попал в дубовый зал графского замка, увидел раненую собаку и портрет фельдмаршала, я сразу вспомнил полковника, который умертвил в горах Верхней Сванетии сотни больных людей.

По всему было видно, что граф не выполнил свою клятву: покидая замок, он выстрелил в дога, а сам бежал за Одер.

Долго лежал я в постели, думая обо всем, что произошло со мной в замке Шонинг. И хотя тут не произошло, собственно, почти ничего внешне заметного, того, что можно было назвать «случаем» или «происшествием», я никогда не забуду ночи, проведенной в замке, потому что я тут нашел следы преступника, имя которого услышал на Кавказе и который теперь шел к своему смертному часу.

Я проснулся в семь часов. В окно лилась прохлада ясного апрельского утра. На деревьях заливисто щебетали птицы. Особенно насмешливо и задорно посвистывал неугомонный дрозд.

Откинув шинель, я сел на край кровати, надел сапоги и осмотрелся.

При дневном свете дубовый зал показался мне еще более мертвенным и угрюмым: на его расписном потолке темнели серые гирлянды паутины; в стенах зияли трещины; висящие вдоль стен портреты словно потускнели, было видно, что краски на них облупились, обнажая пожухлый от сырости холст, а бронзовые рамы покрылись зеленью.

На ходу застегивая китель, я вышел во двор.

Взошло солнце. От влажной земли поднимался легкий пар. Из леса тянуло резким запахом корней, перегноя, молодой листвы.

Озаренные весенним светом деревья трепетали и светились золотом. Ближе других деревьев стоял кряжистый клен. Его одетые бархатистой листвой ветви касались каменных перил подъезда.

Под кленом на опрокинутых бензиновых бочках сидели шофер и незнакомый пожилой солдат в короткой, туго стянутой ремнем шинели.

Чуть поодаль, на шелковом матраце, брошенном прямо на землю, лежал мертвый дог, прикрытый черным фраком. Он лежал на боку, вытянув могучие лапы, откинув голову и устремив в небо белесые, затянутые смертной мутью глаза. Окровавленный фрак закрывал его наполовину и был осыпан пеплом и сухими листьями.

– Что это за маскарад с собакой? – нахмурившись, спросил я.

Шофер и незнакомый солдат поднялись.

– Собака была тяжело поранена, – серьезно ответил солдат, – она билась перед смертью, мы и накрыли ее, чем смогли…

– А вы кто такой?

Солдат поднес руку к козырьку полинялой фуражки:

– Я связист. Провод тянуть буду.

Пока я говорил с солдатом, шофер завел «виллис»: мы уселись, машина, как застоявшийся конь, рванулась и понеслась по дороге.

Перед нами заголубел безбрежный речной разлив. В чистом небе погромыхивали громы веселой и яростной канонады. На повороте дороги я оглянулся. Замок Шонинг уже исчез за деревьями большого леса.

Подоткнув за пояс полы шинели, чуть согнувшись под тяжестью катушки,