Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

клавиши органа. Под сводами кирхи метнулись и пропали три резко разрозненных звука, настолько дисгармоничных, что я вздрогнул так, точно услышал истошный вопль.

– Перестань! – раздраженно крикнул я.

Выйдя из кирхи, мы закурили и пошли по аллеям парка. Парк был старый, с круглым прудом посредине. В темной воде пруда отражались безносые головы гипсовых статуй, перила висячего моста, корявые стволы деревьев.

Весь парк был изуродован мерзкими следами немецкого бивака: на истоптанных цветочных клумбах, на дорожках и куртинах валялись прибитые недавним дождем бумажки и грязные тряпки; в беседках желтели зловонные лужи мочи; кусты жимолости были измяты, поломаны, ободраны траками танков и колесами машин.

За прудом, в глубине парка, стоял приземистый склеп, под каменным сводом которого тлели остатки умерших графов. За чугунными копьями ограды в полумраке склепа виднелись бронзовые орлы, львиные лапы гробниц, овальные медные доски с латинскими надписями: «Граф Август Шонинг», «Графиня Мария-Луиза Шонинг», «Граф Эбергард Шонинг», «Графиня Шарлотта-Амалия Шонинг»…

Я медленно читал надпись за надписью, но ни в одной из них не нашел имени Эрих-Гуго Шонинг.

– Замок пуст, – помедлив, сказал я шоферу, – иди готовь ужин. До утра мы останемся тут.

Ужин прошел у нас так, как это обычно бывало в наших фронтовых скитаниях. Мы втащили в дубовый зал круглый столик, укрепили в снарядной гильзе свечной огарок и открыли стоящий на полу походный чемодан.

Шофер вынул из чемодана и разложил на столе консервные банки, круглые коробки с чуть горьковатым немецким шоколадом, сыр и хлеб. Посредине стола он водрузил обшитую толстым сукном трофейную флягу со спиртом.

После того как все приготовления были закончены, шофер отвинтил красную крышку термоса, влил в нее спирт и протянул мне.

– Чтоб дети грома не боялись, – усмехнулся он.

Я выпил. Спирт был крепкий, от него несло тошнотворным запахом резины и столярного клея, но шофер крякнул и опорожнил одну за другой три крышки. Прожевывая сыр, он с нескрываемым восхищением осмотрел потемневший зал: светлые гофрированные шторы, медные с синей эмалью дверные ручки, портреты, чучела филинов, безмолвно глядящих на нас с высоты.

– Крепко жили! – сказал шофер, качнув головой.

– Д-да…

– Здорово жили, ничего не скажешь…

– Хорошо жили, – согласился я.

Шофер презрительно пожал плечами:

– И чего им только не хватало? Так нет, полезли все-таки… Вот вы скажите мне: чего они полезли?

– Натура у них такая, – ответил я.

– Какая?

– Волчья.

– Действительно, волчья.

Ужинали мы недолго, минут двадцать. После ужина шофер закурил и пошел к порогу:

– Сейчас я добуду коечку и матрац. Там, внизу, есть койки.

Он спустился вниз и, вернувшись, втащил, толкая по полу, кровать красного дерева. На ней светлели покрытый пятнами матрац и подушка с оборванными кружевами.

– Укрываться придется шинелью, – вздохнул шофер, – одеял у них не водится, ни одного не нашел…

И он швырнул на кровать мою грязную шинель с обожженными полами.

– Ты будешь спать в машине? – спросил я.

– А то где же? Мое место известное.

Уговаривать шофера было бесполезно. С тех пор, как у нас в одном из польских городков увели машину, шофер не покидал полученный нами «виллис» и всегда спал в кузове.

На этот раз мне очень хотелось оставить его с собой или уйти с ним в машину, но я не решился сказать ему об этом, боясь, что мое желание будет истолковано им как выражение страха. Страха же во мне не было, а было то неприятно-томительное напряжение нервов, какое обычно бывает в предчувствии какой-то близкой опасности.

Я и сам не знал, почему у меня появилось предчувствие опасности. Мы были одни в пустом замке, никому не пришло бы в голову искать нас тут, а тем не менее что-то неприятное угнетало меня, навевая беспричинную тоску.

– У нас еще есть свечи? – спросил я.

– Есть, – ответил шофер.

– Сколько?

– Десятка полтора будет.

– Неси их сюда.

Шофер принес свечи, положил их на круглом столе, где лежали неубранные остатки нашего ужина, и повернулся ко мне:

– Зажечь?

– Подожди. Свет свечи привлечет кого-нибудь из лесных бродяг. Ступай и опусти все шторы, а я зажгу свечу.

Он обошел комнаты второго этажа и стал опускать шторы. Они падали вниз с шелковистым шумом, вздымая пыль и колебля пламя зажженной мною свечи.

Был девятый час вечера. Дальняя пушечная канонада утихла, и вокруг нас воцарилась тишина.

Каждый, кто бывал на фронте, знает, как неприятна тишина вблизи врага, когда ты уверен, что в этой тишине на тебя надвигается опасность, но еще не знаешь, какая она, откуда и куда направлена. Кладбищенская тишина, окутавшая пустой графский замок и леса вокруг него, показалась нам особенно гнетущей.

– Замолкли чего-то, – проворчал шофер, вслушиваясь.

– Замолкли, – отозвался я, – гитлеровцы ночью не любят воевать.

– Да тут вроде все замолкли – и немцы и наши…

Шофер докурил сигарету, сунул окурок в пустую консервную банку и зевнул, потягиваясь. Боясь того, что он сейчас уйдет спать и мне придется остаться одному в мрачном дубовом зале, я сказал:

– Возьми свечу, пойдем в библиотеку, посидим немного…

Он послушно взял гильзу со свечой. Мы вышли в коридор. По высоким стенам запрыгали наши уродливые тени. Откуда-то с карниза сорвалась летучая мышь. Она ударилась о потолок, метнулась вдоль стены и исчезла в темноте.

– Черт ее мордует, – пробормотал шофер.

Мы вошли в библиотеку, поставили свечу на письменный стол и уселись в кресла. Шофер поднял с пола большую зеленую папку с гравюрами Дюрера и стал перелистывать ее. Я открыл средний ящик письменного стола.

Мне всегда нравилось созерцание того, что существует вне меня, что связано с чьей-то чужой жизнью, что приподнимает край завесы, закрывающей эту неведомую жизнь, и заставляет вдумываться в ее смысл и характер. Здесь же, в графском замке, покинутом моими врагами, каждый предмет казался мне интересным и важным. Все, что делали мои враги на землях России, я видел и никогда не забуду этого. Теперь мне хотелось представить всю их жизнь, понять все то, что формировало их темные и злые души, что объясняло их чудовищные поступки. Поэтому я стал внимательно осматривать предметы, хранящиеся в ящиках графского стола.

Ящики были заполнены множеством мелких вещиц. Все они – белые с золотым обрезом визитные карточки, груды перевязанных лентами писем, футляры от очков и лорнетов – пахли дорогим табаком, тонкими духами, тем неуловимым ароматом пряного тления, какой обычно бывает в старинных домах. В картонных и жестяных коробочках хранились какие-то разноцветные камни, бронзовые поясные пряжки, запонки, ржавеющие бритвенные ножи, старые марки, бусы, стеклянные сувениры с видами различных городов, булавки, перья – все, что