Кавказские записки - Виталий Александрович Закруткин

Неожиданный прилив злобной ярости бросил меня в жар.

Я открыл глаза. Перерезанное черной тенью шляпы, прямо ко мне обращено было лицо всадника. По жестокому излому бескровных губ и хищным ноздрям ястребиного носа я почувствовал, каким холодным бешенством сверкают его невидимые глаза. Меня уж стало одолевать беспокойное, дремотное забытье.

– Смотришь? – раздельно прошептал я, глядя в лицо всадника. – Смотри…

Всадник не пошевелился. Недвижным был его тяжелый конь, беззвучной оставалась раскрытая пасть свирепого дога.

– Смотри!..

И вдруг отсюда, из лунного зала, стала видна промерзшая, звонкая, покрытая ледком, затянутая дымной снежной поземкой русская степь…

В степи чернел разрытый лопатами ров. Вокруг рва – твердые, как камни, бурые комья земли. На комьях – свинцово-серые срезы – тусклые следы тупых лопат.

Во рву трупы. Застывшие, звонкие, как земля, насквозь промерзшие, мертвецы сплелись друг с другом.

Колко сверкает на рваных ранах мертвецов кровяной ледок, тусклые глаза засыпаны нетающим снегом.

Над мертвецами стоят дети. Мальчики и девочки. У детей темные от холода лица. Продрогшими руками сжимают они задубевшие на морозе веревки. На веревках салазки. Обычные, грубо вытесанные салазки, на которых любят кататься зимой русские дети.

Дети ждут.

Согбенная старуха ходит от мертвого к мертвому, трясущимися руками поворачивает вверх лица трупов. И тогда девочка в истоптанных валенках или мальчик, который согревает дыханием окостеневшие пальцы, говорит:

– Моя мама!..

– Мой папа!..

Старуха кладет труп на салазки, а дети ей помогают, уязывая мертвого, как увязывают мешок – крест-накрест.

И когда вечереет и над белой степью встает черная метельная туча, по санной дороге, запорошенные снегом, бредут дети. Впрягшись в лямку, они волочат салазки, на которых лежат мертвецы…

Я смотрю прямо в лицо неподвижному всаднику и говорю ему:

– Смотришь? Смотри. За это твой потомок получил золотой Рыцарский крест…

Страшное видение исчезает в голубоватом сиянии лунного зала, а в прозрачном окне уже видно другое…

Человек в грязной солдатской шинели стоит над остывающим пепелищем. Клейкими молодыми листочками зеленеют далекие вербы, пахнет влажными корнями парующая земля, над шумливой рекой бездомная птица – кукушка пророчит кому-то долгую жизнь.

Одинокий человек угрюм.

Он садится на землю. На коленях у него два безглазых обугленных черепа.

Человек придерживает на коленях горячие, тронутые пеплом черепа, всматривается в них и не знает, где череп его матери… Он целует один из черепов и несет их, чтобы похоронить под вербой у реки…

– Смотришь? – говорю я молчаливому всаднику. – Смотри. За это твой потомок получил Рыцарский крест с дубовым венком…

– Смотришь? – повторяю я. – Смотри… Весь твой проклятый род был стаей злющих волков. Ты вдохнул в своих сынов, внуков и правнуков мрачный дух холодной злобы. Ты их учил только одному ремеслу – убивать, и они шли по всему миру и сеяли смерть. Ты даже Бога хотел запугать смертью, взвалив на него кощунственно-тяжкий крест и наслаждаясь видом его страданий. Теперь пробил твой час…

…Томительное состояние полудремоты гнетет меня. С секунды на секунду я ожидаю, что всадник пошевелится и я услышу мерный топот его коня и хриплый лай рыже-пегого дога…

Меня пробуждает случайное прикосновение к холодящей стали парабеллума. Я просыпаюсь и закуриваю.

В зале тихо. На дубовых стенах темнеют портреты. Голубоватая лунная дорога передвинулась по полу вправо. За окном слышится невнятный шорох ветвей.

Я достаю из портсигара вторую папиросу, щелкаю зажигалкой и, закурив, снова вспоминаю графа, который носил почему-то знакомое мне имя: Эрих-Гуго Шонинг.

Вдруг мой слух улавливает приглушенные, но явно приближающиеся шаги.

Уронив папиросу, я вслушиваюсь.

Да, по коридору, примыкающему к залу, кто-то идет. Он идет медленно, очень медленно, часто останавливается, и мне кажется, что я слышу его дыхание. Под ногами идущего поскрипывают половицы, и он, очевидно, избегая этого, осторожно меняет направление, чтобы войти в зал бесшумно.

«Вот оно, – мелькает у меня мысль, – то, чего я ждал».

Повернувшись на левый бок и чуть приподняв правое колено – так удобнее будет стрелять, – я сжимаю парабеллум и жду…

Теперь до меня не доходят никакие иные звуки. Теперь я слышу только приглушенный звук шагов и не свожу взгляда с двери. Озаренная луной дверь распахнута настежь, но прикрыта портьерой.

«Крикнуть шоферу? – думаю я, но тотчас же отгоняю эту мысль. – Поздно…»

Волнистые складки зеленой шелковой портьеры – при луне она кажется почти белой – еще неподвижны, но я уже слышу, как тот, который идет сюда, подходит к портьере. Вот она колеблется. Я вскидываю пистолет.

Качнув портьеру, в зал входит собака. Огромный рыже-пегий дог.

Мне хорошо видны толстые лапы, могучая грудь и свирепая морда дога. Он стоит в квадрате дверей, устремив на меня лихорадочно сверкающие, злые глаза…

Постояв у дверей, дог несколько раз втянул ноздрями воздух и медленно пошел ко мне. Я уже готов был выстрелить, но собака остановилась в четырех шагах от кровати, и я услышал ее стон.

Да, я могу поклясться, что дог застонал. Это был надрывный хриплый стон, похожий на старческое кряхтенье.

Дог стоял вполоборота, и я заметил на его боку, чуть выше сращения ребер, большую рану. Шерсть вокруг раны была опалена, а ниже – истекающими влагой лохмотьями висели сгустки запекшейся крови.

– Поди сюда! – негромко сказал я.

Шевельнув обрубленными ушами, дог попятился, повернулся и, пошатываясь, побрел к выходной двери. Вскоре его шаги затихли в вестибюле.

Всматриваясь в кровяной след на голубоватом полу, я вдруг вспомнил полуоборванный листок бумаги, ровные немецкие строки – запись в чужом походном дневнике, читанную мною в 1942 году: «Если враг одолеет нас, клянусь умертвить в замке Ш. все живое, вплоть до моего верного дога, и умереть так, как умирали…»

И тогда я вспомнил, кто такой граф Эрих-Гуго Шонинг, человек, имя которого я не имел права забыть…

Это было в горах Кавказского хребта летом 1942 года. Я бродил с отрядом разведчиков по горным тропам Верхней Сванетии. Егерские полки немецкой альпийской дивизии «Эдельвейс» уже вышли на гребни перевалов, водрузили на снежной вершине Эльбруса вырезанный из жести косоугольный имперский флаг и готовы были ринуться через южные склоны хребта к Черному морю.

Близ ущелья, в гранитных пещерах которого мы часто находили безопасный ночлег и отдых, на высокой, поросшей лесом горе стоял санаторий для больных костным туберкулезом. Этот санаторий был занят немцами.

Мы долго не могли сбить немцев с горы, много раз бросались в атаки, забрасывали в тыл к противнику десантные группы, но «эдельвейсы» крепко держали удобные позиции и дрались, как волки.