Нерон - Конн Иггульден

– Итал, ты знаком с моим мужем? – спросила она, когда они начали подниматься по лестнице. – Вы с ним, насколько могу судить, примерно одного возраста.

– С Барбо? Да, госпожа, мне, когда я только начинал, посчастливилось выиграть приз на его скачках. На те деньги я купил небольшой дом, и я буду признателен, если госпожа передаст мужу мою благодарность.

– Уверена, он будет рад это слышать, – доброжелательно отозвалась Агриппина.

Итал снова покраснел, а она явственно ощутила тепло его руки. Агриппине было двадцать два года, и в этот момент ее захлестнула волна эмоций, которые сбивали с толку, и она едва не отдернула руку. Еще она заметила, что дыхание центуриона участилось, а значит, он тоже испытывал нечто подобное. Агриппина прикусила нижнюю губу. Все это казалось очень странным.

Шаг за шагом они миновали выставленные вокруг императорских покоев посты. Итал вел ее по сводчатым залам и галереям. На пути им встречались сотни стражников и рабов, которые спешили исполнить известные только им одним поручения. На территории дворца тишина не наступала даже с заходом солнца – в отведенных им комнатах скребли стилосами по бумагам писцы и переписчики, а по коридорам, звеня металлом, расхаживали стражники.

Итал сопровождал Агриппину в быстром темпе, у нее даже начали болеть швы, хотя акушерка уверяла, что они очень хорошо заживают. Но она не подавала виду, что-то ей подсказывало – с Италом о сыне лучше не заговаривать.

Наконец он остановился на границе погруженного в полумрак открытого сада. В небе плыла луна. Где-то рядом журчала вода – бежала по тонким, постепенно сужающимся свинцовым трубам, а потом, холодная и свежая, вырывалась на свободу. Агриппина знала – Рим полон таких чудес, и все равно, оказавшись у входа в сад, удивилась… а еще почувствовала себя одинокой, словно забытой для всего мира.

Центурион как будто понял, что Агриппине тревожно, и слегка, лишь на мгновение, прикоснулся к ее плечу. Странно, но этот его жест, да еще в таком месте, был словно что-то интимное.

– Госпожа, я должен доставить вас сюда… Это приказ, и дальше я не пойду. Я всегда беспрекословно исполняю приказы. Если госпожа меня призовет, я тут же буду рядом. Хорошо?

Итал удалился. Агриппина по звуку его шагов поняла, как далеко он остановился.

От прохладного ночного ветра мурашки побежали по коже. Луна серебрила деревья и кусты, скамью и какое-то напоминающее святилище строение из кованого железа. Цветущий плющ обвил святилище, но Агриппина была слишком напугана, чтобы подойти, наклониться и вдохнуть густой аромат цветов. К тому же она была уверена, что за ней кто-то наблюдает, не знала кто и как, просто кожей чувствовала. Сердце бешено колотилось в груди. Агриппина стояла без движения и как будто впитывала в себя атмосферу сада.

Она шепотом позвала:

– Гай?

Его имя прозвучало как выдох. Агриппина даже не была уверена в том, что произнесла его вслух. Прошло столько лет. Старший брат, которого она так любила в детстве… Теперь ему было двадцать четыре, таким ей даже представить его было трудно.

– Я здесь, я вижу тебя, Агриппина.

Высокий, пронзительный голос Гая, словно лезвие, рассек наступившую ночь. Агриппина, вздрогнув, обернулась. Брат вышел из темноты на залитое лунным светом пространство. Гай улыбался, но улыбка его была какая-то неприятная, как будто его раздражало то, что сестра догадалась о его присутствии в саду.

Агриппина бросилась к брату, чтобы обнять, и он ей это позволил. Более того, обнял в ответ. После отстранился, чтобы внимательнее на нее посмотреть. А потом неожиданно, без всяких слов, поцеловал в губы. Грубо и больно, так, что зубы клацнули.

У Агриппины перехватило дыхание, она охнула и прижала пальцы ко рту, как будто ее ужалила змея.

– Как же давно мы не виделись, сестра. Я постоянно думаю о тех временах, что мы проводили с нашим отцом и матерью. И знаешь, порой… порой мне кажется, что это было самое счастливое время в моей жизни. Помнишь, как я купил того голубого щенка? Как он жил у меня, пока не попал в ловушку? Я потом годами пытался вывести другого, такого же, как он, окраса… Ничего не получилось. Может, он был серым, как думаешь? Я помню, его шерсть была голубого оттенка, но с тех пор никто не смог найти пса с такой шерстью. Поверь, сестренка, если б я знал, что он такой единственный, никогда бы такого не допустил…

Гай говорил без умолку, слова лились сплошным потоком. Агриппина, слушая его излияния, решила, что брат, наверное, нервничает, но не могла понять почему. Гай – тот, к кому прислушивается Тиберий. Он – тот, из кого растили наследника. Агриппина заметила, что лицо и руки брата покрыты бледными шрамами. Она смотрела на него и не знала, о чем думать. Ее брат мог бы править Империей, мог бы командовать такими воинами, как Итал… миллионами таких, как Итал. А ее личные проблемы по сравнению со всеми этими вопросами были такими ничтожными…

– Гай… – начала было Агриппина.

Но он так глубоко погрузился в воспоминания, что не мог ее услышать.

– Отец тогда разозлился. Помнишь? Говорил – тот, кто не способен оседлать лошадь, не достоин называться мужчиной. И я все забирался на ту лошадь, хотя она и сбрасывала меня с десяток раз, не меньше. А я снова и снова на нее забирался. Агри, это как будто вчера было. И ты там была! Боги, какое счастье встретить того, кто помнит те времена! Ты ведь помнишь, да, Агри? Я спрашивал об этом Друзиллу, она сказала, что была слишком мала, чтобы обо всем этом помнить.

Пока Гай предавался воспоминаниям, Агриппина не особо вникала, но, услышав о Друзилле, насторожилась.

– Ты виделся с Друзиллой? – спросила она.

– Да, она приходила ко мне несколько дней назад.

Гай наклонился к Агриппине, как будто хотел поделиться с ней секретом, и зашептал на ухо:

– Знаешь, ей не нравится ее нынешний муженек. Она уверена, что он бесплоден. Попросила меня найти ей другого, такого, кто уже успел стать отцом, а значит, сможет снова.

Гай вдруг осекся, глаза у него потемнели, и он продолжил шептать, почти касаясь губами щеки Агриппины:

– Знала бы ты, как их много, Агри. Все приходят ко мне со своими просьбами. А вот когда я был на Капри, никто из них меня не навещал. Я был там совсем один, и никто