Ехали на фронт герои - Пётр Петрович Белянин

пацана жалко, совсем ещё молодой. – Ваня ласково погладил друга, находящегося в коме, по забинтованной голове. – Эх-х, Петька! Жив ещё. Пристрелят же, гады. И спрятать его некуда.

Капитан достал из планшетки листок бумаги, карандаш, размашистым почерком что-то написал на нём, затем свернул листок вчетверо и подал его Ивану.

– Ваня, это донесение, его срочно надо отправить на тот берег, это важно. Я знаю, ты сможешь, моряк, и Петра забирай, жить ему надо.

– Капитан, какое к чёрту донесение? Доклад, что нас здесь с землёй смешали? Не пойду, я от фрицев должок ещё сполна не получил, я их, сук, зубами рвать буду, голыми руками душить буду, нет, капитан, не пойду.

– Жуковецкий, это приказ, выполняй, кому сказано. – Капитан достал пистолет, положил его рядом с собой. – Оставь мне пару гранат и шмайсер. Ну, выполняй, Ваня.

– Только ради Петьки.

Иван, взвалив Петра на спину, пополз к Днепру. Вот и река, обрывистый берег, полоска песчаного пляжа. «Ты смотри! То, что надо». Трап с немецкого катера выбросило волной на берег. Ваня уложил Петра на трап. «Должен выдержать». Вложил ему в карман гимнастерки свернутый вчетверо листок бумаги. Горько усмехнулся: «Доложишь, Петя, что все мы здесь головы свои положили за Русь, за победу, за твоих пацанов. Да, Петь, не забудь к матери моей заглянуть в Омск. Скажи, чтобы не тужила, не плакала. Скажи ей, что за брата я отомстил сполна. Расскажи ей, как мы геройски сражались. Помни нас, помни меня, Петя. Живи, друг!»

Иван по грудь зашёл в воду и с силой оттолкнул от себя плотик. Трап с Петром подхватило течение, а Иван развернулся и бегом бросился обратно на выстрелы, в вечность.

* * *

22 – 29 сентября 1943 года советским войскам удалось захватить очень важные плацдармы на правом берегу Днепра севернее и южнее Киева.

5 ноября 1943 года части Украинского фронта ворвались в Киев. После ожесточённых боёв город Киев был освобождён.

(Краткая история Великой Отечественной войны)

Будь проклята война

– Заходи, заходи, Петя!

– Тёть Надь, я хочу пригласить дядю Володю в школу на встречу с фронтовиками, и концерт мы им приготовили. Вы тоже приходите.

– Вон он, на кухне сидит твой фронтовик-алкаш. Приглашай, если сможешь. Вторую неделю пьёт. Где только деньги берёт?

За столом, подперев ладонями подбородок, сидел дядя Володя. Перед ним на выцветшей клеёнке стояла бутылка водки, опустошённая наполовину, а рядом лежала старая, пожелтевшая фотография женщины с добрыми и грустными глазами. По лицу дяди Володи катились крупные слезинки и терялись в натруженных, мозолистых ладонях.

– Дядя Володя?

– Ты, Петя, не обращай внимания на слёзы. То водка его плачет, достанет карточку своей немчуры, пьёт и плачет.

– Дура ты, Надя, как есть дура. Эх, Петька, эта женщина, – дядя Володя взглядом указал на фотографию, – с того света меня вытащила, а я… а я её сына убил, она как мать выходила меня, а я её сына безоружного расстрелял.

Очередная слеза покатилась по щеке дяди Володи, а рука потянулась к бутылке.

– Дядя Володь, расскажите… только не пейте, пожалуйста.

Дядя Володя с минуту размышлял, затем отодвинул стакан на другой конец стола.

– Ну да ладно, Петя, слушай. Облегчу свою душу.

Глуховато и совсем не пьяно дядя Володя заговорил:

– Я тогда чуть постарше тебя был. На фронт пошёл сразу после выпускного. В военкомате год себе добавил. Детдомовский я, родных у меня нет…

1

Природа ликовала. Проснувшееся солнце улыбалось. Раннее утро ласкало прохладой.

Володя Осинцев, не спеша, наслаждаясь красотой раннего утра, возвращался в разведроту. Володе и девятнадцати нет, а он два года на фронте, опытный разведчик, десятки раз ходил в тыл врага и не одного «языка» привёл. Три ранения и контузия – это вам не хухры-мухры. Вчера отпросился у старшины к телефонисткам в штаб, недавно познакомился с тоненькой девчонкой. Всю ночь проходили, держась за руки.

– Светка, Светочка, Светочек… – напевал Володя.

– Schiesse nicht, Iwan! Ich ergebe mich. Schiesse nicht![7]

Володя заученным движением рванул автомат с плеча, щелкнул предохранителем, резанул короткой очередью на звук и только после этого увидел немца. Это был совсем молодой немец, возможно, одних лет с Володей. Хватаясь за ветки деревьев, он медленно оседал на землю.

– Es tut mir weh. Ich habe immer geahnt, dass man mich unbedingt totmacht… Nicht weit von hier lebt meine Mutti, in Dorfwald[8]. – Немец трясущейся рукой расстегнул карман гимнастерки и достал фотографию. – Das ist meine Muter, das ist meine Mutti, Mutti…[9]

Фотография выпала из руки, последние конвульсии пробежали по телу немца.

– И откуда ты только взялся. Я же не виноват, что реакция у меня такая. Да не я пришёл к тебе, а ты ко мне, меня же убивать.

Володя подошёл ближе, поднял фотографию. С фотографии смотрела немолодая, но ещё красивая женщина. Володю поразили глаза, они источали материнскую доброту и ласку.

У Володи никогда не было мамы. Воспитывался он в детском доме, и фотография всколыхнула детские мечты. Как мечтал Вовка найти маму! Володя аккуратно обтёр фотографию рукавом и машинально положил в карман гимнастерки.

«А немца надо бы похоронить», – подумал он.

Володя достал трофейную финку и стал искать место для ямы. Но яму рыть не пришлось, недалеко в кустах был выкопан окопчик-схорон, в котором немец отсиживался.

«Дезертир, наверно».

Разведчик перенёс немца в окопчик и, помогая ножом, засыпал землёй. Затем из молодой сосёнки вырезал две палки, связал их бечёвкой, изготовил что-то наподобие креста и установил над могилой. Таких крестов тысячи видел Володя на своём фронтовом пути. Вот и ещё один.

– Эх, немец. Сидел бы и сидел в своём схороне. Может, жив бы остался и к мамке своей дошёл бы. Эх-х…

Володя сел на пенёк рядом с могилкой немца, закурил. Радужное настроение испарилось. День больше не казался таким прекрасным. На душе было муторно. Хотелось плакать.

– Всё равно ты фашист. Сколько наших, наверно, положил, прежде чем к маме решил бежать.

Володя резко встал, носком сапога закопал окурок и бегом, так как опаздывал к побудке, бросился в направлении разведроты. Через полчаса разведчик докладывал старшине о прибытии, ни словом не обмолвившись о случившемся.

– Ты что же, Володя, такой смурной? Поругался, что ли, с подружкой?

– Спать, Никитич, хочу.

– Ладно, поди поспи часика два.

2

Старшина, Молчанов Антон Никитич, пятидесятидвухлетний сибиряк, любил Володю как сына и делал ему всякие поблажки в нелёгкой солдатской службе. Да и как не любить,