Книга Джоан - Поль Тюрен

Лица четвертой я не различаю, оно частично скрыто гробом. Повернуть назад невозможно, мы сторонимся, чтобы пропустить процессию. Аббатиса, встретившись с нами, бросает взгляд на меня. Все происходит очень быстро, она успевает удивиться, но не успевает понять чему. В следующее мгновение она снова опускает голову. Я не знаю, вправду ли она искренне опечалена смертью Джоан. Наверно, одному Богу это известно.

Мы смотрим им вслед. Их тяжелой мерной поступи, кажется, не будет конца. Мы спешим, и все, что относится к похоронам, нам невыносимо. Когда процессия наконец скрывается в конце коридора за первой аркадой, мы бежим к келье Джоан. Плотника мы находим в состоянии крайнего возбуждения. Его терпение лопнуло.

– А, вот и вы, наконец-то. Давайте, беритесь каждая за угол. Ты сюда, ты туда. Надо поднять разом, ага? Со мной, все вместе… Быстро, раз-два.

Сёрл добавляет еще пару фраз на своем языке. Не знаю, считает он или бранится. Гроб оказывается тяжелее, чем я думала.

Путь до повозки нелегкий. Земля за пределами нашего мощеного двора в таком плачевном состоянии, что я боюсь, как бы лошади не увязли, даже еще не тронувшись. Абсурдная мысль не дает мне покоя: а что, если Джоан умрет в своем ящике, захлебнется, утонет в этом потопе? Мощным движением плеча Сёрл заталкивает гроб в повозку. Наша миссия на этом заканчивается.

Я вспоминаю слова Джоан:

– Я покину аббатство.

– Каким путем?

– Через ворота.

– Но как ты выйдешь?

– На лошади.

– На какой лошади?

– На лошади плотника.

Вот она, лошадь, даже две, совсем продрогшие. Элинор и Роза уже удаляются, придерживая подолы двумя руками. В этот самый миг куклу должны были выложить в центр круга монахинь на всеобщее обозрение. Где она? Может быть, в капелле? Или в зале капитула?

Сёрл опускает полотно на свой груз и кричит зычным голосом:

– Откройте!

Прибегают две служанки, втянув головы в плечи. Я вижу, как они, бранясь, возятся с огромной задвижкой ворот: железо не поддается, будто и оно разбухло от дождя, как разбухло дерево. Наконец тяжелые ворота открываются. Сёрл уже сидит на облучке с вожжами в руках. И тут мне приходит в голову еще одна абсурдная мысль. А что, если Милдред, Джулиан, вторая Мэри и еще одна монахиня, лица которой я не видела, унесли настоящую Джоан? Что, если славный Сёрл на минутку отвлекся и не заметил этого? И теперь тайно увозит из аббатства обыкновенную деревянную куклу? Как я ни убеждаю себя, что мои страхи беспочвенны, что плотник никогда бы не совершил столь грубой ошибки, что мы бы заметили, – это меня не успокаивает.

Сама мысль абсурдна, и все же я в нее верю. Верю, потому что она абсурдна. Credo quia absurdum[19]. Где я вычитала это фразу? Кто ее сказал? Кто написал? Не важно, я хочу убедиться. Я во что бы то ни стало должна проверить. Я кричу плотнику:

– Минутку!

Сёрл нехотя придерживает лошадей. Я проскальзываю сзади под полотнище и дважды стучу о доски гроба.

– Джоан?

Я стучу снова.

– Джоан, ты здесь?

Ответа на мой вопрос нет. Сквозь шум дождя я слышу торопливые шаги. Осторожно приподнимаю полотно и вижу, что в нашу сторону решительным шагом идет настоятельница. Я невольно отмечаю, что она ходит, как иные птицы, подергивая головой при каждом шаге. Если я сейчас выйду из повозки, настоятельница наверняка что-то заподозрит. Но и остаться под полотном я не могу. Шаги приближаются. Я должна выбрать одно из двух, и оба решения не кажутся мне верными.

Пока я раздумываю, повозка трогается с места. Сёрл крикнул лошадям несколько слов на своем языке. Они тотчас выдергивают повозку из глубокой грязи, в которой она, казалось, увязла намертво. Плотник был прав, лошади Перси сильные, им нужно немного времени, чтобы перейти на быструю рысь. Всего несколько секунд – и повозка уже катит резво, скрипя и разбрызгивая грязь. Первые несколько ярдов она опасно раскачивается слева направо, потом выравнивается. Она уже далеко от аббатства, когда я, кажется, слышу стук закрываемых ворот.

Теперь Джоан свободна. По крайней мере, должна быть, если мы не совершили непоправимой ошибки. Как бы то ни было, я невольно стала тайной спутницей ее бегства.

* * *

Вот как продолжаются похороны Джоан в ее отсутствие, мне об этом расскажут позже Элинор и Миллисент.

В зале капитула процессия из сорока бенедиктинок, опустивших головы, обходит куклу. Аббатиса строго распорядилась: в виде исключения на этот раз прощального поцелуя не будет. Монахини простятся с Джоан Лидской издалека, при свечах. Они только взглянут на останки, походатайствуют о ней перед Богом, после чего вернутся в церковь и продолжат заупокойную службу. Все сестры сольются в пении и молитве.

Кукла вводит в заблуждение. Но надолго ли? Дождь благоприятствует ей, стоит непроглядная тьма, возможно, такая же накрыла землю в день смерти Христа. «Было же около шестого часа дня, и сделалась тьма по всей земле до часа девятого…»[20] Свечи едва освещают зал, разве что совсем редкие лучи пробегут по лицам и стенам. Но свет этот слабый, обманчивый, он как будто выдохся. Посреди зала лежит в деревянном ящике копия Джоан Лидской, ее лицо по-прежнему повернуто набок, руки сложены на груди, красивые руки, вылепленные самой Джоан и подкрашенные ореховой шелухой.

Поступь монахинь медленна. Стояла бы тишина, не будь дождя. «По гласу Его шумят воды на небесах»[21]. Вода хлещет из водостоков, стекает в бочки, которые, в свою очередь, переполняются. Всех, кто осмеливается посмотреть на останки, поражает лицо покойной. Некоторые, те, что никогда не любили Джоан, находят ее маску леденящей кровь, как будто это лицо самой смерти. Другим она кажется прекрасной, как будто Джоан была святой и теперь ее святость проявилась. А кто-то видит в ней причудливую смесь безобразия и красоты. Эти быстро опускают взгляд, но видение будет еще долго преследовать их.

– Вы предадите ее земле сегодня же. Зрелище этого тела повергает меня в слишком сильную скорбь.

Аббатиса отдает распоряжения вполголоса. Смерть монахини предполагает неспешность и почтение. Сестры говорят шепотом. Позже вновь придет время говорить громче. Но они ведь бенедиктинки, и даже в такое время никогда не заговорят в полный голос, они будут по-прежнему молчать, накрывая голову белым или черным покрывалом. Они будут продолжать трудиться изо дня в день и считать смерть благом.

Идут часы, дождь слабеет, потом, против всяких ожиданий, и вовсе перестает. Черное небо мало-помалу становится серым, потом бледным, почти белым. В конце дня кто-нибудь, возможно, увидит клочок небесной синевы