Книга Джоан - Поль Тюрен

Джоан отпивает глоток горячей жидкости.

– Ну, как тебе? Вкусно?

– Ни хорошо, ни плохо, горячо. Его вкус мне ничего не напоминает.

– Тем лучше, пей, детка.

Женщина придвигает табурет к доске, на которой лежит Джоан. Она садится с тяжелым вздохом. От каждого ее движения бежит волна по дряблой коже; Джоан кажется, что эта женщина не знает покоя.

– Пей, а я пока тебе расскажу. Я нашла тебя полумертвую близ Камблсфорта.

– Это рядом с Уэлдрейком?

– И да, и нет. Скорее, нет. Не болтай, лучше слушай. Я нашла тебя там, недвижимую. Чуть на тебя не наступила. Мы все такая малость, а ты особенно. То есть была малостью, пока я не пришла. Теперь тебе лучше, есть святой покровитель и для таких зайчат, как ты. Могу сказать тебе две вещи. Первая: это было дело не из легких, ты худенькая, как куница, но сколько весишь, столько весишь. А силы у меня уже не те. Да и были ли они когда-нибудь, силы-то? И что еще? Ах, да: представь, я спасла тебе жизнь.

– Я у вас в неоплатном долгу.

– Да, и поверь, долг немалый. А теперь скажи мне, с какой стати тебе вздумалось есть эту желтую мерзость?

– Что?

– Грибы. Я узнаю их по твоей пожелтевшей коже. И по запаху.

– Я умирала от голода.

– Странное ты создание, хотела бы я знать, откуда ты взялась. Вместо того чтобы спокойно умереть от голода в объятиях Господа, ты предпочитаешь умереть ужасной смертью от этой желтой гадости, дела рук самого дьявола?

– Я не знала, что они ядовитые.

– Здесь, знаешь ли, все можно найти. Даже черные лисички – и те можно есть. Надо очень постараться, чтобы съесть отраву. Очень не повезло, или наоборот, повезло всем чертям. Еще немного, и ты покинула бы эту юдоль слез, ты это знаешь? Но, к счастью, я повстречалась на твоем пути, или, вернее, ты на моем. Вот, выпей еще, здесь чистотел, Иудина трава и клещевина. И еще кое-что. Пей, а потом спи и проснись, когда тебе станет получше, а то у меня не ты одна на попечении, есть и другие дела, красавица моя.

Питье, остывая, становится совсем горьким. Джоан спрашивает себя, есть ли где-нибудь на свете лекарство, приятное на вкус. Вроде молока с медом. Но Джоан все равно пьет, ей надо набраться сил, чтобы отправиться в путь. Сёрл, наверно, ждет ее в Торганби. Если она не придет туда в ближайший час, он может встревожиться. Выпив все до последней капли, поморщившись, она спрашивает:

– Давно я здесь?

– Три дня, зайка. Но ты не волнуйся, пансион бесплатный, как и бульон.

– Три дня? Боже мой, я должна быть в Торганби. Отпустите меня.

– Зайка, я тебя не держу.

Женщина с красным лицом кладет ладонь на лоб Джоан, и та тотчас засыпает.

* * *

Приготовленная Кледвин примочка действует, моя рана затягивается. Когда я показываю ее Уинифрид, она почти утыкается носом мне в ладонь. Рассматривает ее, несмотря на слабый свет, и, кажется, не находит ничего опасного. Она лишь дает мне тряпицу взамен той, что служила мне повязкой до сих пор. Но тряпица не полотняная и не очень чистая. Примочки с шалфеем больше нет, и мне ни к чему перевязывать руку, так что я даю ей дышать, молясь, чтобы это исцелило ее окончательно.

Аббатиса, встречая меня, по-прежнему косится на мою ладонь. Должно быть, подозревает, что я изобразила стигматы Христа на кресте. Это значит, что, помимо нанесения увечья, я совершила грех гордыни. В другое время это стоило бы мне наказания кнутом, но аббатиса еще старается соблюдать траур. Телесные наказания пока отменены.

Элинор, Мэри, Лавинии, Миллисент и Розе не терпится меня расспросить. Только они знают, что я по ошибке уехала в повозке, которая увезла Джоан далеко отсюда. Они хотят знать подробности. Но с того дня, похоже, и аббатиса, и настоятельница, и даже казначейша куда внимательнее следят за всеми нами, как будто что-то подозревают. Гарриэт тоже не спускает с меня глаз. Где бы я ни была, она там же. Ни дать ни взять сова средь бела дня, способная повернуть голову в любую сторону совершенно бесшумно.

А между тем Элинор и остальные подтвердили мне, что похороны копии Джоан прошли без сучка без задоринки. Собрание сестер простилось с куклой, не заподозрив ни малейшего обмана. Она очень пострадала от дождя и грозила развалиться каждую минуту. Но плотник ловко уложил ее между досками своего гроба: кукла лежала прямо, как связанная. Никогда сестры не видели Джоан смирной так долго. Иллюзия, думаю, была полной. Джоан есть чем гордиться, если только Бог позволит гордиться подделкой. Под началом аббатисы торжественно опустили в освященную землю нашего аббатства куклу из ивовых прутьев, глины, тряпья, монашеского плаща и крашеных волос.

Из-за усиленного надзора мы избегаем встречаться. По молчаливому соглашению мы временно прекратили ночные собрания последней свечи. Я боюсь, что они так никогда и не возобновятся. Да и есть ли в них еще смысл без Джоан?

При каждом удобном случае мы пересекаемся и обмениваемся новостями. Ухитряемся перемолвиться словечком на службах, а когда свет благоприятствует нам, общаемся с помощью знаков. Так же коротко мы переговариваемся, встречаясь в лазарете, в трапезной, направляясь в зал капитула, в купальне или, прости меня Боже, в уборной. Постепенно мы смелеем, и наши встречи становятся чаще. Урывками мне удается составить более или менее полный рассказ о бегстве Джоан. Она бежала, это победа, и все же сестры тревожатся.

– Джоан сама попросила плотника отвезти тебя? Как это на нее похоже, храбрая до конца, – говорит Роза.

– Боюсь, даже слишком храбрая на этот раз, – отвечает Миллисент. – Она была неосторожна. Кто знает, что с ней сталось.

– Она не даст себя в обиду.

– Но она больна. Ослаблена своим постом и всеми бессонными ночами, проведенными за сооружением этой огромной куклы. Спроси Лавинию. Она знает, каково это, когда теряешь сознание от рвоты. Где-то она теперь?

Я успокаиваю Миллисент. Сейчас, когда мы разговариваем, Джоан наверняка находится, как и планировала, у своего дяди Кларенса Лидского. И если верить тому, что говорила нам Джоан, этот старый чудак не заставит ее вернуться в аббатство. Наоборот, он восхитится ее решимостью. Все Лидские гордятся своим мужеством и независимостью, они даже считают их семейными чертами. Джоан постоянно говорила мне об одной из своих прародительниц. Ее звали Хильда, то же имя носит аббатиса Уитби. Она будто бы жила в эпоху короля Артура.