Книга Джоан - Поль Тюрен

где-то на западе. Земля, однако, размокла и долго еще не высохнет. Когда гроб опускают в могилу, под ним на фут воды. Трое могильщиков, вызванных для этой работы, то и дело оскальзываются. Засыпать яму им легко, земля как будто сама хочет вернуться в эту брешь. Поставив на могиле Джоан крест с ее именем, они думают, что в такой размокшей земле долго он не простоит. Уже завтра придется его поправлять.

Через год, день в день, аббатиса прикажет Тальбот удвоить порции сестер за ужином. Так она почтит память Джоан Лидской, монахини-бенедиктинки, почившей в бозе где-то в Йоркшире в год 1318-й от рождества Христова, десятый год царствования короля Эдуарда II.

Часть вторая

1

Мир начинается здесь.

Вот что думает Джоан, запертая в тесном и неудобном ящике. Лошади Перси сильные, но дорогу развезло от дождя, а повозка Сёрла служила столько лет, что совсем износилась. Немного проехав прямо, она опять стала вихлять. Плотник ловко выправляет заносы, но повозка при этом едва ли не подскакивает. Джоан в гробу больно мотает то вправо, то влево, как новорожденного, брошенного в корзине в бурные воды. Но пусть остатков старых кожаных жилетов недостаточно, чтобы ее защитить, – годы покаяния в стенах аббатства научили ее страдать, не жалуясь. Мне с моего места – а меня тоже изрядно швыряет – не слышно ни единого стона, только стук головы Джоан о доски гроба.

«Ибо моя вселенная, – сказано в Писании, – и все, что наполняет ее»[22]. Для Джоан Лидской вселенная начинается здесь, на этой разбитой дороге, меж двух канав, до краев полных воды. Но какое странное начало. Не смешна ли эта свобода между четырех грубо отесанных досок, уносимая резвой парой лошадей?

Джоан говорила плотнику:

– Когда нас не будет видно из аббатства, ты остановишь лошадей и выпустишь меня. Я не смогу долго дышать в этом ящике. Я не задохнуться боюсь, я боюсь, что там привыкну к смерти. Остальная часть пути будет легче, мы спокойно доедем до поместья моего дяди Кларенса.

Джоан все предусмотрела: сначала несколько миль, чтобы отъехать на достаточное расстояние, подальше от аббатства, подальше от аббатисы и настоятельницы. Когда повозка Сёрла проедет через первый лес к югу от аббатства, Джоан сможет считать, что она спасена или почти. Как если бы она пересекла линию горизонта, за которой никто ее никогда не увидит, не найдет и не вернет. Она предусмотрела все, кроме одного: что рядом окажусь я.

Как и было условлено, Сёрл останавливает лошадей – по мне, тоже слишком резко. Правой рукой я так цеплялась за доску, что она вся в крови.

– Прощения просим, ага.

Он помогает мне выйти. У меня, должно быть, походка раненого птенца.

– Я видел, как подошла настоятельница. Подумал, вдруг кто-то проговорился и сейчас за нами отрядят погоню. Ну вот я и решил, – но-о-о, милые, поехали. Я был уверен, что на лошадок Перси можно положиться… Да у тебя кровь?

– Ничего страшного, надо выпустить Джоан.

С самого начала пути, кроме стука ее головы о доски, я ничего не слышала из этого проклятого гроба. Сёрл одним движением снимает крышку. Я встаю на цыпочки, чтобы взглянуть через его плечо. Джоан лежит, руки сложены на груди, глаза закрыты, лоб расцарапан. Я спрашиваю:

– Она умерла?

– Что за глупости.

– Да, она умерла.

– Это было бы не в ее характере. Да вот, смотри…

Джоан очень медленно поднимает веки. Ее немного мутные глаза, пометавшись, устремляются в небо.

– Так вот оно какое, небо за стенами. Здесь тоже идет дождь. Надеюсь, что мир все-таки того стоит.

* * *

«И самый отважный из храбрых убежит нагой в тот день, говорит Господь»[23]. Эти слова пророка Амоса вспоминаются мне, когда Джоан с трудом садится и после нескольких попыток наконец вылезает из гроба. Мне бы хотелось, чтобы ее первый день свободы был радостнее, душевнее. Весенний день, например, когда цветет любовь и поют птицы, весной, которую воспевают французские поэты в своем странном стиле. Я замечаю, что Джоан очень ослабла после долгих недель добровольного уединения. И несколько минут в этой двуколке ее состояния не улучшили. Я знаю, если бы она увидела себя такую, исцарапанную, отощавшую, растрепанную, в разорванном платье, – сама не смогла бы удержаться от смеха. И встала бы посреди поля, как любит это делать ее дядя Кларенс, только у нее была бы другая цель: пугать ворон.

И несмотря ни на что, Джоан жалеет меня.

– Хелисенда, как это случилось? Я не хотела тащить тебя с собой в мое бегство. Что же мне делать с тобой теперь? Я не могу заставить тебя совершить то же преступление, что совершила я. Пусть Сёрл немедленно отвезет тебя в аббатство. Аббатиса не должна тебя хватиться, это будет опасно для меня. А для тебя и вовсе катастрофа.

– Отвезти меня в аббатство – значит вернуться туда, снова спрятать тебя в гробу, рискуя попасться. Когда мы уехали, я видела, как к нам бежала настоятельница. Может быть, она уже подняла тревогу.

Я поворачиваюсь к плотнику.

– Не правда ли?

– Нет, не думаю, нас бы уже догнали. Но возвращаться туда, ага, рискованно, что да, то да… Для меня чуть-чуть. Для тебя, Хелисенда, риск побольше. А для тебя, Джоан, огромный риск. Мне-то что, я готов рискнуть. А в остальном решать вам.

Дождь слабеет. Среди деревьев и кустарника, от которого начинает подниматься густой туман, как будто земля отдает всю воду, которую впитала, стоят трое, один другого страннее: великан, юная монашка и беглянка в лохмотьях. Их разговор, похожий на торг, вскоре перерастает в ссору. Мне стыдно признаваться в этом Джоан, у которой хватило мужества бежать, но я не в силах покинуть аббатство. Не в силах уйти с ней. Да и желания у меня, кажется, нет.

– Я не прошу тебя уйти со мной, Хелисенда, ты же знаешь.

– Знаю, да. Мое место в аббатстве, прости и пойми меня.

– Ну конечно, я прощаю тебя и понимаю.

– В твоем прощении я нисколько не сомневаюсь. Но понимаешь ли ты, что для меня, как и для Элинор, Розы, Миллисент, Лавинии и Мэри, знание, что ты на свободе, тоже будет свободой? Этого мало, но это так, пока, во всяком случае. Силы, которые мы приложили к твоему побегу, стоят сил, которые мы приложим, воображая тебя и твою жизнь. Мы будем представлять тебя до мельчайших подробностей, день за днем, минута за