Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Сам же я, после того незабываемого «ранения оркестром», не переставал думать, как же в нем оказаться. Но для начала необходимо было перевестись из вечерней музыкальной школы в дневную. Почему-то казалось, что удастся попасть в оркестр, если пойти учиться на контрабас – в оркестре играл всего один школяр-контрабасист. Однако выяснилось, что существовало джентльменское соглашение между директорами обеих школ о непереманивании «вечерников» в дневную музыкалку, где стоимость обучения была существенно меньше. Мы с папой сходили к «вечернему» директору Матвееву, я объяснил, что, мол, умираю, хочу играть в симфоническом оркестре Макухо, а хор – так и так брошу! Матвеев стал увещевать отца: «Подумайте сами: зачем мальчику учиться стучать на этом вымирающем контрабасе!» Аргумент более чем странный, впрочем, и директора понять можно: 18 рублей в месяц за обучение в хоре того стоили. Кстати, многие удивлялись моему желанию учиться играть на контрабасе. А мне, по большому счету, было все равно, на чем играть, главное – чтоб в оркестре!

К тому времени, а заканчивалась уже первая четверть седьмого класса, хор «Улыбка» окончательно меня, как тогда выражались, «заколебал». К тому же я постоянно конфликтовал с тремя активистками хора – есть, знаете, такие правильные до тошноты, активные пай-девочки, неистребимые ябеды и наушницы. Руководительница хора, Вера Александровна, постоянно ставила их в пример и во всём поддерживала. А моя училка по «фано», незабвенная Елена Степановна, что-то уж совсем «озверела». Вдобавок она, будучи еще и аккомпаниатором хора, не понаслышке знала о трениях в детском музыкальном коллективе.

На осенние каникулы Елена Степановна задала разучить какую-то очередную муть. Помню: достану ноты заданных ею «бирюлек», открою крышку пианино и, сокрушенно вздохнув, закрою. Погода тоже не радовала: холодно, дождливо, промозгло… Тоска… Торчал дома, только «Щелкунчик» и выручал.

Заглянул в гости Форин, поболтали, сели играть в шахматы. Прислушавшись, он спросил:

– «Щелкунчика» слушаешь?

– Да, а что?

Сыграли партейку – другую. Наши партии всегда отличались бескомпромиссным упорством, Чайковский всё так же звучал фоном.

– Слушай, – молвил Форин, – а хорошая музыка!

Тогда-то я и расписал ему красочно про оркестр Макухо. Сразу почувствовал: где-то глубоко в подсознании у него шевельнулся интерес – всё-таки прежние занятия музыкой дали знать о себе. Плюс – стойкая наследственная предрасположенность к восприятию прекрасного. Музыка в доме Форина звучала всегда: Таисс Мухтаровна занималась с учениками на дому, да и сама любила помузицировать. Мне нравилась одна довольно взрослая девочка, бравшая уроки у мамы Форина – до сих пор помню ее красивые руки. Почему-то было приятно, когда Таисс Мухтаровна ее хвалила: играла она действительно хорошо.

Каникулы закончились. Задание по «фано» не выполнено, про хор и вовсе вспоминать не хотелось. Я реально осознавал, что значит «неинтересно учиться», как однажды пытался объяснить мне свою неважную успеваемость одноклассник Тагир Аглиуллин. И вот уже через несколько дней, на первом после каникул занятии по «фано», суровая Елена Степановна вновь от души «чихвостила» меня за лень и недисциплинированность. В мозгу стучала лишь одна мыслишка: всё, ребята, похоже, музыкалке – кранты. Хватит, «наелся».

И вдруг Форин сообщил, что рассказал своей маме о желании вновь вернуться к музыке – Таисс Мухтаровна была на «седьмом небе» от радости. Она поговорила и с Макухо, и с директором Фарсиным, выяснив, что из оркестра почти полностью выбыла группа деревянных духовых инструментов («дерево» на сленге музыкантов) – кто-то закончил обучение, кто-то бросил, кто-то не изъявлял желания играть в оркестре. Самое главное: учиться на духовые принимали до 15 лет, да и с отбором туда было намного проще – это вам не дефицитные классы скрипочки или фортепиано, к которым питали особое пристрастие многие благоговейные мамочки. К обучению на духовых инструментах человек, как правило, созревал и в прямом, и в переносном смысле позже: младшекласснику чисто физически тяжеловато играть на них. Продолжительность курса обучения духовиков составляла всего пять лет – на два года короче, чем на скрипке или фортепиано. «Административный ресурс» Таисс Мухтаровны тоже помог: нас готовы были принять посреди учебного года сразу во второй класс. Оставалось только определиться с выбором инструмента.

Кларнет! Но там была полная укомплектованность класса – четыре человека. Гобой! Но пара учеников, которые начали было заниматься на этом инструменте, школу бросили, а преподаватель успел уйти. Класс фагота никогда не набирался из-за малоизвестности и «экзотичности» этого специфического язычкового духового инструмента. Между прочим, вспоминается странным, но классов преподавания гитары, – что шести–, что семиструнной, – почему-то не было. Ученики классов щипковых народных инструментов (мы кликали их «скворечниками» из-за круглой дырки в деке домр и балалаек), получив навыки игры, осваивали гитару, как правило, шестиструнную, самостоятельно.

Флейта! Двое учеников уже учились – Андрей Климов и Лера Сапун. Оставались еще две свободные вакансии – ну, флейта так флейта! Лишь бы попасть к Макухо в оркестр. Правда, Владимир Алексеевич сразу выразил большие сомнения насчет того, насколько быстро нам удастся достичь уровня, достаточного для игры в оркестре: всё-таки партитуры инструментов были профессиональные, для детей неадаптированные. Однако Таисс Мухтаровна заверила его, что мальчики мы старательные: Петя, в общей сложности, учится музыке уже четвертый год, ну а Фарид – мой сын, следовательно… «Ладно-ладно, – ответил Макухо. – Посмотрим».

Я, кстати, не слышал о простых (не специализированных, при консерваториях) музыкальных школах, где преподавали бы такое количество разнообразных и довольно редких инструментов, как в нашей музыкалке. Их преподаватели зачастую являлись совместителями. У нас работали штатные оркестранты Татарского государственного театра оперы и балета имени Мусы Джалиля: Снегов (контрабас), Ильин (труба), Пашин (кларнет). К сожалению, фамилии других музыкантов-преподавателей забыл. Работали они, разумеется, не бесплатно, но дорогого стоило их желание пропагандировать, или, как сейчас говорят, «пиарить» свои инструменты среди детворы. И в музыкальных училищах, и в консерваториях во все времена преподавали педагогику, поэтому их выпускники имели право работать с детьми. Но без определенного энтузиазма в этом деле, безусловно, не обойтись.

Не являлся исключением и наш учитель флейты, музыкант от Бога, Музыкант с большой буквы – Акмалетдин Хаялетдинович Мингазетдинов, которого мы звали проще: «Акмал Хаялыч». В оперном театре он был еще и концертмейстером флейт (самым опытным специалистом по инструменту): следил за дисциплиной, профессиональной формой коллег-флейтистов, разбирал с ними, если нужно, сложные места партитур – одним словом, «главный флейтист» театра. Невысокого роста, крепенький, немножко смурной, иронично-философского склада, с классической бородкой – Акмал Хаялыч производил впечатление основательного, серьезного человека. С первого же занятия я уверился: прежних проблем, «а-ля Елена Степановна», не возникнет в принципе. Как он умело подводил к поставленной цели, настраивал на выполнение конкретного задания!