Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Мы страстно любили авиацию. У моего отца имелась кое-какая популярная литература на эту тему, а Валеркиным сокровищем был внушительных размеров «гэдээровский» фотоальбом по истории авиации. Мы не только перерисовывали и обсуждали нравившиеся нам самолеты, но и разрабатывали собственные «конструкции» авиатехники.

Не забуду нашу с Валеркой гордость: многоцелевой универсальный военно-гражданский шестимоторный самолет «МуДе–1» («Муратов-Денисов первый»). Мой папа внимательно ознакомился с новейшей разработкой отечественного «авиапрома», терпеливо выслушал тактико-технические характеристики, одобрил в целом несомненно новаторские подходы и конструктивные решения, но настоятельно посоветовал сменить название.

Мы настолько разбирались в авиации, что могли по звуку в небе безошибочно определить марку любого летящего самолета. Тогда небесные просторы страны бороздили самолеты исключительно отечественного производства (чехословацкие «Л–410» – не в счёт). Да и по дорогам колесили только наши, в крайнем случае – СЭВовские – авто.

Однако Валерка был намного более технического склада, чем я. Помимо веселого, легкого нрава, его отличала бойкая «башковитость». Помню, как он из ватного одеяла смастерил классные хоккейные щитки на ноги, правда, потом огрёб по полной от родителей. Или как они в квартире Форина запускали ракету. Начинка летательного аппарата была довольно сложной, на основе магния; тем не менее, ракета поднялась в воздух. Хорошо, что наблюдение за стартом (как и полагается) происходило из-за укрытия, потому как на второй или третьей секунде полета произошел взрыв – даже загорелся угол шкафа. К счастью, последствия нештатной аварийной ситуации удалось быстро устранить.

Где-то в пятом классе Валерка с Форином «заболели» радиолюбительством: ковырялись в схемах, паяли, собирали какие-то приёмнички. Мой отец несколько раз с ними позанимался (я к радиотехнике был равнодушен). Валерка потом часто интересовался у меня: «А когда дядя Юра с нами еще раз позанимается?»

Но самым серьёзным Валеркиным «творением» был самострел, стрелявший мелкокалиберными патронами. Его даже, по-моему, опробовали на голубях. Нет, кроме смеха – настоящее смертельно опасное оружие. Валерка часто выходил гулять, держа свой обрез за поясом, на животе – у него аж выражение лица менялось (дело было в шестом классе). Не помню, знали ли об этом Валеркины родители, скорее всего, нет, но сейчас я отчетливо осознаю, насколько это было опасно, и не только из-за вероятности самопроизвольного выстрела.

В доверие Валерке тогда втерся сосед, на пару лет старше нас – Хабиб, тип коварный и подлый. Он бывал в гостях у Валерки и, прознав про самострел, сдал его гопникам. Гуляем как-то, к Денисову подошли Хабиб со своим дружком: «А теперь быстро отдай то, что у тебя на животе!» Валерка мгновенно оценил ситуацию и бросился наутек. Гляжу – наперерез ему тут же бросились человек пять гопников: оказалось, что нас незаметно обложили, как волков, со всех сторон. Денисов метнулся к дому, но далеко уйти ему не дали. Когда мы с Форином подбежали, он уже сидел на земле, плакал, привалившись к стене дома и держась руками за живот. К счастью, он успел незаметно выбросить обрез в подвальное вентиляционное окно в стене.

А вероломный Хабиб стоял над ним и, загибая пальцы, цинично перечислял статьи уголовного кодекса, под которые неминуемо попадёт Валерка, если завтра же сам не принесет им своё самодельное оружие. Кстати, мерзкий Хабиб – пример гопника из благополучной с виду семьи. Слава Богу, никаких последствий эта опасная и крайне неприятная история не имела. И я думаю: хорошо, что этим всё и закончилось (даже то, что Денисову «вломили» для ума – тоже полезно). Больше попыток изготовить нечто подобное Валерка благоразумно не предпринимал.

Форин по складу и интересам находился где-то посередине между мной – преимущественно гуманитарием – и Денисовым – технарем до мозга костей. Я не сомневаюсь, что имя Валерки в будущем прогремело бы непременно. Форин тоже был толковым пацаном, но несколько несобранным и неорганизованным. Мог найти сложнейшее решение, а мог не увидеть очевидного. Мог получить на одном уроке пятерку, а на следующем – двойку. Учился в целом неплохо, но крайне нестабильно, поэтому по успеваемости авторитета в классе не имел.

Как-то в седьмом классе мы писали сложнейшую министерскую контрольную работу по физике. Все одноклассники, включая отличниц, получили тройки и двойки, ни одной четверки. И, как бельмо в глазу класса – две пятерки у меня и Форина (я списал у него). Однако никто ни единой секунды не сомневался в обратном: конечно же, Хакимов «скатал» у Муратова. Начались «наезды» на Форина: его пятерка была расценена классом не только незаслуженной, но и вызывающей отметкой. «Это Муратов у меня содрал!» – краснея от негодования, кричал Форин, я молчал. «Пецца, ну скажи им это!» – я продолжал молчать. Молчать и нагло лыбиться: мой авторитет был настолько высоким, что даже говорить ничего не требовалось. Ну не гад ли я, а? М-да… Фарид до сих пор не может мне этого забыть. Поэтому через полвека подтверждаю: это я тогда списал у Форина! Прости, друг!

Мы с Валеркой старались перетянуть Форина каждый на свою сторону интересов. Валерка был равнодушен к музыке и не так «сдвинут» на футболе. А я не тяготел к технике (легендарный «МуДе–1» – не в счёт), даже в авиации меня больше интересовала история, а не собственно устройство самолетов. Постоянно ссорились на уроках труда (наши верстаки и в столярке, и в слесарке находились рядом). Когда я однажды подметил это, Денисов объяснил просто: «А потому что делать ничего не умеешь!» Раньше уроки труда были организованы намного более основательно и серьёзно, чем сейчас, а наш трудовик слыл настоящим энтузиастом своего дела. Без сомнения, руки у Валерки росли из «нужного места» и лучше, чем у меня. Хотя и я увлеченно собирал и склеивал популярные в то время, «гэдээровские» модельки самолетов.

В пять лет Форин уже учился играть на скрипке у одного студента консерватории, а в семь лет поступил в музыкальную школу на класс фортепиано. Но, к сожалению, его хватило только до третьего класса, после чего учиться музыке он решительно отказался. Таисс Мухтаровна очень переживала, поскольку хорошие музыкальные способности у него имелись. Она часто приводила меня в пример, видя моё влечение к музыке – Форин лишь отмахивался. Кстати, Фания-апа, мать Эльвирки, узнав от Таисс Мухтаровны о том, что я учусь играть на фортепиано, все равно не изменила ко мне своего отношения и вплоть до старших классов продолжала безуспешно долдонить Форину о вредности дружбы со мной, но я старался ей больше не грубить.

* * *

Моё «салонное» обучение успешно продолжалось. Кстати, люди всегда весело реагировали, когда на вопрос: «Где учишься музыке?» – следовал ответ «В салоне», – настолько изысканно