Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Постепенно набирало силу желание учиться музыке, но как это сделать? Шла уже вторая четверть четвертого класса, а в музыкальные школы брали только с семи-восьми лет. Выход был найден. В одном из домов на Комарова находился «Салон проката» – тогда было распространенным явлением не покупать, а брать напрокат бытовую технику: велосипеды, пианино, туристскую амуницию и прочее. При салоне работал музыкальный кружок, дословно, «по привитию музыкальных навыков», располагавшийся в двух комнатках со старенькими пианино, видимо, списанными из числа предлагаемых напрокат. Учиться брали всех желающих вне зависимости от возраста и наличия музыкальных способностей. Такса – 10 рублей в месяц, сумма по тем временам немаленькая, но вполне терпимая. Моя мама, в принципе, не возражала. Ещё бы, детей, добровольно стремящихся учиться музыке, было наперечет, такое желание можно только приветствовать, но… Вздохнув, она не стала скрывать: «Я все-таки хотела, чтобы ты занимался спортом…»

Моей первой преподавательницей музыки стала Венера Галимулловна – представительная дама средних лет. Какое музыкальное образование было у нее самой, осталось невыясненным, ее игры я никогда не слышал, а в «салонном» дневнике записи-наставления по каждой разучиваемой пьеске практически не отличались друг от друга. Вдобавок на занятиях она нередко что-то почитывала или ела, даже как-то раз жирные пятна на платье солью отчищала. Преподавали как в музыкальной школе: дневники, зачеты, экзамены и, наконец, отчетные концерты перед родителями.

Я тщательно скрывал от одноклассников, что стал учиться играть на пианино – это не вязалось с образом «нормального» пацана. Тем не менее моя мама известила об этом Зину Ивановну – та пожала плечами, никак не отреагировав. Хотя, мне кажется, классный руководитель должен был, как минимум, одобрить то, что ученик увлекся делом, а не болтался на улице.

Но однажды скрываемый мною факт был обнародован. Как-то раз я плохо ответил по математике, ее вела Зина Ивановна. Успевал я хорошо, но любая «осечка» вызывала острую критику, что, в целом, правильно. Но тут ею был сотворен очередной педагогический «перл»: «Вместо того чтоб учить математику, ты по клавишам тренькаешь!» Я замер, пацаны в классе удивленно вскинули головы.

После урока ко мне подошел Шампунь.

– А ты чё, на пианине учишься играть что ли?

– Да, а чё? – отвечаю.

– Ну ты, ващще, в натуре, даешь! Ты чё?!

– Слышь, – говорю, – я тебе домашку списать дал? На контрольной помог? Чё те не канает?

– Да не, ничё! – Шампунь, презрительно ухмыльнувшись, пошел информировать пацанов.

Но я вышел из положения: говорю, скоро, мол, должны класс гитары открыть, но пока учат нотной грамоте, развивают слух, знакомят с тем, как правильно играть и так далее. Одним словом, пацаны удовлетворенно отстали: на гитаре – можно.

* * *

Однажды звонкий голосок ведущей радиопрограммы «Пионерская зорька», еженедельно выходившей в эфир по воскресеньям после концертно-юмористической программы – «С добрым утром!», восторженно известил: «Вся советская пионерия с большим воодушевлением поднялась на торжественную патриотическую вахту – „Идем дорогой Ленина, дорогой Октября“! Во всех пионерских организациях нашей необъятной Родины юные ленинцы в едином порыве…» И протчая, и протчая.

Не знаю, какие указания поступили на этот счет из РОНО или райкома, но после педсовета в нашей школе состоялись «классные часы», на которых среди учеников принудительно распределяли направления работы этой «торжественной вахты»: «пионерстрой», «юные тимуровцы», «красные следопыты» и так далее. Не помню, что досталось мне и Форину, но Валерке отрядили под начало «пионерстрой». Он еще так многозначительно к нам повернулся, выпятив нижнюю губу, – мол, э-ва, как круто, что мы чуть не рассмеялись. Словом, бал правили привычные для тех времен формализм и обязаловка, к которым приучали «с младых ногтей». Куцый, обдав нас высокомерным взглядом, перед началом классного часа картинно удалился: он не пионер, к нему эти игрища отношения не имели. Позавидуешь тут.

Наконец очередь дошла до Шампуня.

– Хайбуллин! – гаркнула Зина Ивановна.

– Чё?!

– Какое направление ты хотел бы выбрать для себя?

– Какое направление? Домой! Гы-гы-гы!

Класс по достоинству оценил шутку своего «авторитета», дружно рассмеявшись, но Зине Ивановне было не до смеха (хотя, скорее всего, ей уже самой хотелось домой, потому она и нервничала). Как обычно в подобных случаях, началось ее эмоциональное речеизвержение с перечислением всех его прегрешений и недостатков, на что, впрочем, Шампунь никак не реагировал – привык. В такие моменты он обычно специально строил дебильную рожу, чем еще больше бесил «выступавших» и смешил класс.

– Будешь отвечать за направление «красные следопыты»! – вынесла вердикт, заканчивая свой привычный гневный монолог, Зина Ивановна.

– Ну, ла-на, ла-на! «Следопыты», так «следопыты». А чё делать-то надо? – Шампунь решил завязать беспредметный «басар», а то домой действительно нескоро уйдешь.

– Ну как что? Всё тебе объяснять надо, щёки красные – а ума нет! Выберешь себе какого-нибудь местного героя революции или гражданской войны, изучишь его биографию, боевой путь, короче, пойдешь по его следам, как полагается следопыту. Ясно?!

– Ага, сама ходи! – Шампунь любил и умел играть на публику.

Далее последовали новый взрыв смеха класса и вторая порция нервной рефлексии нашего классного руководителя.

Помимо этой мути, в школе ежегодно проводили фестивали народов СССР. Каждому классу поручали одну из братских союзных республик нерушимого Советского Союза, за исключением РСФСР. Нужно было собрать материал про нее, рассказать про какого-нибудь видного исторического деятеля этой республики, прочитать стихотворения национальных поэтов, что-то в тему спеть и сплясать. Фестивали проходили по параллелям классов и были состязательными: школьная комиссия давала баллы за каждое выступление. Помню, как я читал стихотворение какого-то узбекского советского классика про мелиорацию, будучи наряженным в подобие их национального халата, перешитого из маминого домашнего – узор на нем был похож на узбекский. Голову украшала кустарно сшитая нахлобучка, напоминавшая среднеазиатскую тюбетейку, поскольку татарская не подошла бы в силу заметной несхожести фасонов.

Ежегодными обязательными были смотры строя и песни, а также конкурсы патриотической песни, где каждому классу предписывалось не просто спеть, а немного ее обыграть.

Как-то нам на конкурс дали известную песню «Орлёнок». Актив класса под бдительным присмотром Зины Ивановны остался после уроков мирковать над инсценировкой. Было придумано следующее: роль Орлёнка отвели статному, высокому ученику нашего класса – Саше Куликову. «Орлёнку» нашли какую-то тельняшку, на голову повязали бинт, изобразив на нем фломастерами кровь. Куликов стоял в центре, а справа и слева от него по два ученика, которые при исполнении фразы «на веки умолкли веселые хлопцы» должны были выразительно упасть на пол. В число несчастных «веселых хлопцев» отрядили меня, Форина и Валерку. На наших головах тоже красовались разрисованные красным бинты, а для пущей достоверности каждый «хлопец» держал себя кто