Пацаны. Казанская юность - Петр Юрьевич Муратов

Ближе к концу пятого класса моя Венера Галимулловна собралась в декретный отпуск. Весенний авитаминоз и палящее в окошко солнце усугубляли утомляемость и сонливость – она часто откровенно кемарила под убаюкивающее треньканье ребятишек. Вскоре мы простились и, как оказалось, навсегда. Её подменила одна учительница музыкальной школы (салон проката нанял, чтоб не терять деньги учащихся). В конце учебного года втайне от салона она известила родителей наиболее способных учеников о том, что на базе музшколы № 5, что на улице Шаляпина, открывается вечерняя № 18, подчеркнув: «Делать вашим детям в салоне больше нечего!»

Эту школу организовали специально для тех детей, которые «созрели» для музыки позже семи-восьми лет. И таких набралось предостаточно – конкурс насчитывал по три человека на место. Рекламу вечерней музыкальной школе сменщица Венеры Галимулловны (забыл ее имя) дала не из меркантильных соображений, а из «любви к искусству», поскольку сама в ней не работала. Всё-таки школа есть школа, а кружок «по привитию музыкальных навыков» оставался самодеятельностью, каким бы изящным французским словом он ни маскировался.

Конкурс я выдержал, но попал не на отделение фортепиано («фано», как мы говорили), а в хор, но я особо не переживал. Основой постановки техники у пианистов были гаммы, гаммы и еще раз гаммы, которые я ненавидел. Тогда как по предмету «общее фортепиано», который шёл у всех «непианистов» раз в неделю, их долбёжка не требовалась. Стоимость обучения возросла почти вдвое – до 18 рублей в месяц, кусалось! В программу начального образования входили также сольфеджио и музыкальная литература.

Да, школа – совсем другой уровень, это вам не салон проката. Но… Во-первых, хор, позже получивший название «Улыбка». Петь я всегда любил, но не в хоре. Эти нудные распевки: тонический аккорд и девять нот «а-а-а-а…» вверх-вниз, снова аккорд тоном выше и опять «аканье», «оканье» или «иканье» и так далее. Во-вторых, в «Улыбке» почти одни девчонки, нас, мальчишек, было всего двое. Это сильно угнетало (не дай Бог, мои пацаны узнают!).

В-третьих, через полгода у меня начал ломаться голос, поэтому ни в одном концерте выступить не удалось, но и из-за этого я тоже не переживал. Дело в том, что всему хору пошили концертную униформу – блузочки-юбочки, жилетки-брючки в клеточку. Не спорю, смотрелось хорошо, но меня буквально наповал выкашивала одна деталька: на груди у каждого красовалось большое кружевное жабо на брошке с красной стекляшкой.

Мой напарник по хору Юрка Андреев был из местных, «павлюхинских», о чем он с гордостью поведал, картинно цыркнув слюной сквозь зубы. Юрка постоянно хвастался, что, типа, всех «блатных» района знает, и они, «если чё», за него «уроют» любого. И вот как-то концерт – я не участвовал. Глядь – Юрик в костюмчике с жабо! Ну, ничего не скажешь – крас-с-сава! Я подошел, заботливо разгладил на его груди жабо, поправил брошку и, хлопнув по плечу, сказал: «Во! А после концерта прогуляйся в таком виде по Павлюхина или Хади Такташа, чтоб твои „блатные“ увидали – они, в натуре, твой прикид заценят!» Юрка затравленно глянул на меня и, ничего не ответив, пошел на сцену. Порадовало одно: на том концерте дурацких жабо с брошкой на нем не было.

И (уф!), в-четвертых… Молодая преподавательница по «фано» – Елена Степановна. На первом же занятии мне было безапелляционно заявлено, что играю я совершенно неправильно и меня нужно переучивать. Но ведь почти за два года, пусть в салоне проката, пусть под чутким началом незабвенной Венеры Галимулловны, я все-таки чему-то выучился и кое-что уже вполне прилично исполнял. А тут опять к азам: «Как под горкой, под горой торговал старик золой…» или «В поле на пригорке заюшка сидит…» Кто учился по классическому сборнику «Школа игры на фортепиано» под редакцией Николаева, меня прекрасно поймут. В общем, «на колу мочало – начинай сначала».

Этот довольно распространенный типаж – преподавательница музыкальной школы по фортепиано – требует небольшого отступления. Все они, училки по «фано», были неуловимо похожи друг на друга: одинаковыми выражениями лица, предпочтениями в одежде, манерой разговора – словом, некая общая «фактура». Наблюдая за ними, я воочию представлял их за пианино. Сперва – маленькими прилежными девочками с большими бантами на голове. Прямо видел, как они, исполнив пьеску, изящно снимают ручки с клавиатуры и, опуская по дуге, аккуратно кладут их на коленки. А вот юные пианистки – уже учащиеся музыкального училища. «Хорошо темперированный клавир» Баха, сонаты Бетховена, этюды Шопена. И, наконец, они – студентки консерватории, видящие себя в мечтах концертирующими на большой сцене. Длинные классические роскошные платья, зрительские овации, восторженные поклонники, букеты цветов… Но… в подавляющем большинстве случаев всё заканчивалось унылой прозой жизни: скромной комнаткой класса обычной музыкальной школы с расстроенным, пошарпанным пианино. Рядом сидит мелкий страдалец (или страдалица), который, пыхтя от усердия, неумело двигает пальчиками, пытаясь исполнить «Старинную французскую песенку» Чайковского. А за дверью, в коридоре, на стульчике в ожидании конца занятия сидит кто-то из родителей страдальца, только что «отконвоировавший» своё чадо на встречу с прекрасным.

Я, конечно, немного утрирую, но именно этим объясняю для себя нервную истеричность доброй половины учительниц фортепиано. Сколько способных ребятишек побросало музыкалки, попутно возненавидев из-за них инструмент! Сколько выпускников музыкальных школ по их окончании ни разу в жизни больше не садились за клавиатуру! С возрастом «училки по фано», несостоявшиеся знаменитости, как правило, мудрели, успокаивались, примиряясь с долей – но когда еще до этого дойдет!

Не являлась исключением и моя Елена Степановна. У меня до сих пор в ушах стоят ее истерические взвизгивания: «Ррраз-и-два-и-и-три-и, раз-и-два-и-и-три-и! Яблоко!!! Яблоко в руке!», «Ну как ты кладешь лапу?!» или «Ты что-о-а?! Плохо видишь?! Сходи к врачу!» Иногда, во время игры, когда звучало что-то не то, она накладывала руку на мои руки и сверлила таким испепеляющим взглядом, как будто я только что оскорбил ее. Как же я тосковал по родной Венере Галимулловне, принимающей пищу (воистину, порой «лучше жевать, чем говорить!») или сладко дремлющей на солнышке! И в целом мире не было человека счастливее меня, когда по какой-либо причине урок «фано» срывался!

Удивительно, но факт: мне ни разу не встречались учителя фортепиано мужского пола. Других инструментов – сколько угодно, но только не фортепиано. В нашей музыкалке это были хоровики Фарсин и Фраучи, скрипачи отец и сын Макухо, Кульчак, виолончелист и композитор Лоренс Блинов. Про преподавателей-духовиков и вовсе не упоминаю – почти одни мужики. Почему так происходило, почему исполнителей-пианистов мужского пола хватало всегда, но никто не шёл в учителя «фано»?