В стране уходящего детства - Алексей Санаев

ему монету Австро-Венгрии, попавшую ко мне в результате длинной цепочки обменов в школе. Увидев загадочный герб, Чельцов мгновенно утратил интерес к возлюбленной и повесил трубку, после чего мы с ним почти два часа решали, в чью коллекцию она должна попасть – к его российской древности или к моей иностранной современности.

Консенсуса достичь не удалось, и мы приняли соломоново решение отправиться в воскресенье на Вернисаж и поменять там Австро-Венгрию на что-нибудь стоящее.

В то время московский Вернисаж в Измайлове представлял собой грандиозную толкучку – рай для продавцов и покупателей всего на свете. В Советском Союзе торговля промышленными товарами с рук запрещалась, но можно было продавать самолично изготовленные картины, поделки, старый бабушкин фарфор и прочие личные вещи. В результате рынок в Измайлове стал неконтролируемым, и на нём продавали всё что угодно, от самоваров до старых сапог, от скульптур до почтовых марок. Особенной популярностью этот островок частной торговли пользовался среди иностранных гостей столицы, которые могли за валюту приобрести множество самых разных советских сувениров. Милиция чаще всего закрывала на это глаза и только изредка проводила по Вернисажу ленивые рейды, видимо, чтобы было чем отчитаться перед руководством.

Мы прибыли на Вернисаж в воскресенье часам к одиннадцати, в самый разгар торговли. Сообщество нумизматов собиралось в одном из тупиковых проулков: обычно они сбивались там небольшими группами, где таинственно, тихими голосами обсуждали ценные приобретения друг друга, обменивались и торговались.

У нумизматов есть две любопытные особенности: они всегда с бородой и всегда плохо пахнут. Вероятно, предположил Чельцов, всё оттого, что у них нет ни времени, ни желания мыться и бриться: они полностью поглощены монетами. Эта версия кажется мне правдоподобной. Глядя на то, какими дрожащими пальцами какой-нибудь старичок берёт в руку потускневший серебряный полтинник, как загораются его глаза при виде какого-нибудь гривенника редкого 1931 года выпуска, как тяжело и смрадно он начинает дышать, заприметив в развале мелочи монету Норвегии или Израиля, – всё становится понятно. Эти люди, в отличие от нас, не ходили на теннис, не писали контрольных, не учили Лермонтова и не ухлёстывали за Мышкиной. Всё, что было в их жизни, – монеты.

Мы с Чельцовым немного потолкались в группах любителей «иностранок» и «советчины» (как называли монеты СССР разных годов), потом отправились к продавцам, промышлявшим Средневековьем. 1898 год на моей австро-венгерской монете казался нам вполне себе Средними веками. Там Чельцову приглянулась монета княжества Трансильвании – совершенно стёртая, а потому вполне дешёвая. Недружелюбный старик-продавец сперва объяснил нам, что такое Трансильвания и где она вообще обитает, а потом объявил, что хочет за неё 4 рубля. Примерно столько у Чельцова и было. Он покрутил в руках серебряный кругляш, передал посмотреть мне (меня не заинтересовало), зачем-то поскрёб по монете ногтем, – короче, всячески изображал знатока, для которого приобретение монет княжества Трансильвании – занятие совершенно повседневное.

– Не хочешь – не бери, – нетерпеливо сказал старик.

– Может, за трёшку? – тоном опытного торгаша спросил Лёха. – И в придачу у нас есть вот такая Австро-Венгрия.

Старик не на шутку обиделся.

– Да вы, молодые люди, похоже, не понимаете, о чём толкуете! – закричал он. – Отдавай монету обратно!

– Ну хорошо, хорошо, – примирительно залопотал Чельцов. – Давайте за четыре.

– Никогда! – завопил старикан.

– Ну давай четыре пятьдесят! Я согласен!

– Нет, нет и нет! Ни за какие деньги!

Старик чуть не плакал. Он вырвал у Чельцова Трансильванию и, возможно, вырвал бы также и Австро-Венгрию, если бы вдруг мы все трое не услышали необычно громкий для нумизмата голос за спиной:

– Граждане, документы предъявляем!

Над нами возвышался милицейский наряд – огромный, как дядя Стёпа, капитан и двое рядовых милиционеров.

– Вы задержаны за незаконную частную торговлю. Прошу проследовать с нами.

Мы с Чельцовым молча проследовали – были слишком шокированы происходящим. Старик слабо повозмущался, но под давлением власти запихнул свои альбомы в рюкзак и проследовал с нами. Этот милицейский рейд не нашёл на всём измайловском Вернисаже никого лучше в качестве своих жертв, чем два одиннадцатилетних пацана и буйнопомешанный старичок.

На глазах у всех спекулянтов и коллекционеров Москвы, на глазах у десятков зарубежных туристов нас с Чельцовым, как настоящих закоренелых уголовников, вели в милицейский УАЗ, и за нами захлопнулась дверь с зарешеченным окном.

По пути в отделение милиции мы мрачно молчали. Не знаю, как перед Чельцовым, но передо мной пронеслась вся моя жизнь. Была она на тот момент не слишком длинной, поэтому пронеслась довольно быстро, и стало скучновато. Вероятно, друг мой пришёл к такому же выводу, потому что он в конце концов прервал молчание и неожиданно спросил старика, сидевшего на лавке напротив нас:

– Может, всё-таки за три пятьдесят отдадите Трансильванию?

В отделении нам с Чельцовым дали по булке с повидлом и спросили, а знают ли наши родители, что мы сурово нарушаем закон. Мои знали, насчёт этого я был уверен. Суровый папа Чельцова, разумеется, про монеты и Вернисаж знал, но, если бы узнал и о том, что его сына замели в милицию, скорее всего схватился бы за ремень – он и так хватался за него при любом удобном и неудобном случае. Но наш утвердительный ответ прозвучал настолько уверенно, что милиционеры несколько приуныли. Видно было, что они не очень понимают, что с нами делать. К тому же в этот момент в отделение ввалились ещё двое в милицейской форме, и в руках у них находилась огромная рыбина.

– Поймали карпа! – закричал один. – Прямо в пруду!

Всё отделение мгновенно переключило внимание с нас на карпа, так что нам дали лист бумаги, чтобы мы писали объяснение, и на этом все процедуры завершились.

– Написали, голубчики? – спросил капитан несколько безразлично, когда мы принесли ему исписанный двумя разными почерками лист.

Мы кивнули.

– Так он вам незнаком, старик этот? – Он кивнул на нумизмата, старательно писавшего в углу своё объяснение. – Мы его уже третий раз ловим, вечно он в кураж войдёт и попадается. Та-ак… А это что вы тут написали?

Он показал пальцем на предпоследнюю строку.

– Это к нему. – Чельцов махнул рукой на старика. – Его дело.

– Эй, старик! – весело крикнул капитан старику-коллекционеру. – Ну-ка, расскажи нам, что такое «Тран-силь-вания»?

* * *

В нашем классе, кроме нас, никто больше монет не коллекционировал. Большинство пацанов собирали вкладыши от