В стране уходящего детства - Алексей Санаев

потому что «на нашей телефонной станции его излишек сильно мешает ходить». Так как определителей телефонного номера тогда не существовало, проверить, откуда идёт звонок, у наших абонентов никакой возможности не было, так что трепать можно было всё, что взбредёт в голову.

В ход шли и старые, заслуженные, чаще всего совершенно не смешные шутки, заимствованные от более старших поколений советских телефонных хулиганов:

– Алло, скажите, вам телевизор не нужен?

– Нет.

– Тогда мы сейчас к вам приедем!

– Зачем?

– Забрать ваш телевизор, раз вам не нужен!

Или:

– Это 123–45–67?

– Нет.

– А зачем тогда трубку снимаете?

С чувством юмора у нас было всё в порядке, и в обычное время ничто из этого нас бы не развеселило, но в школе, в короткие моменты свободы между мучительно длинными уроками, мы готовы были смеяться над любой чепухой. Иногда мы даже приходили в школу пораньше, чтобы до начала занятий позвонить какой-нибудь спокойно спящей домохозяйке и проорать:

– Бюро добрых услуг желает вам доброго утра!

Для достижения наилучшего эффекта такой звонок нужно было повторить несколько раз с промежутками по пять-десять минут, что вызывало на нашу голову самые изощрённые проклятия, смешившие нас просто до колик.

Как правило, розыгрыши удавались прекрасно. Единственный случай, когда нас довольно грубо срезали, произошёл с Рудаковым. В тот раз он решил воспользоваться старой как мир шуткой и, набрав чей-то номер, спросил:

– Алло, это квартира Зайцевых?

Но вместо привычного «нет», за которым по сценарию должна была последовать победная фраза «А почему тогда из трубки уши торчат?», мы неожиданно услышали бодрый голос какого-то студента:

– Да, квартира Зайцевых. Это мне хорёк звонит, судя по запаху?

Озадаченный Рудаков медленно повесил трубку. Ну что делать, проколы у всех случаются.

Случился и у Чельцова.

Телефонные номера мы в тот день изобретали и набирали по очереди, и, когда подошёл черёд моего друга, он, одновременно болтая с пацанами, по привычке набрал знакомые цифры телефона Мышкиной, причём даже не заметил этого. Его рукой водила любовь. Мы тоже не обратили на это никакого внимания и были убеждены, что номер он придумал от балды. В звенящей тишине на том конце провода трубку взял мышкинский папа.

– Алло! – сказал он, и Чельцов, на свою беду, его голоса не узнал.

– Алло, это зоопарк? – разнузданным тоном поинтересовался он.

– Нет, – ответил папа Мышкиной, который как раз прекрасно узнал Чельцова – ведь всего несколько дней назад они вместе сидели ели пончики у метро.

– Тогда почему я слышу голос старого осла? – восторженно заорал Чельцов, и дружный хохот восьми шестиклассников, столпившихся вокруг телефона, был неожиданно прерван спокойным голосом из трубки:

– Лёша, не балуй.

Чельцов немедленно бросил трубку на рычаг и из последних сил пролепетал нам:

– Господи, это был мышкинский папа!

Нас всех это фиаско развеселило ещё больше, и мы уже просто валялись по полу от смеха. Но Чельцов, бледный как смерть, до конца дня находился в какой-то особой, несвойственной ему печальной задумчивости. В течение последующей недели он постоянно просил меня позвонить Мышкиной и проверить, не снимет ли трубку папа – только после этого набирал ей сам. Да и в наших телефонных бесчинствах он с тех пор участвовал очень осторожно, предпочитая наблюдать за весельем со стороны.

Что думал в тот день папа Мышкиной, мы так никогда и не узнали.

* * *

Впрочем, неприятности Чельцова с мышкинским папой не шли ни в какое сравнение с проблемами, которые создавал ему папа собственный.

Папа Чельцова был известен всему классу, это была личность легендарная. Он служил в гражданской обороне и имел высокое звание подполковника, которое угадывалось в нём за версту: ходил он всегда так, будто марширует по Красной площади. В семье Чельцовых гражданская оборона всегда была на высоте: папа ввёл настоящие казарменные порядки, что больше всего отражалось на жизни моего друга Лёхи. Его, например, могли запросто выставить зимой на улицу на утреннее обтирание снегом, после чего он отказывался играть с нами в снежки ещё неделю. Он вынужден был учиться убирать свою постель за сорок пять секунд, а одеваться за полторы минуты, хотя этого целевого результата, насколько мне известно, так никогда и не добился, поскольку подолгу искал закинутые с вечера в разные места носки. С зарядкой родители мучили всех нас, но если большинство пап и мам ограничивались флегматичным «А ты сделал зарядку?» и даже не слушали ответ, то чельцовский папа словами никогда попусту не бросался, и Чельцов вынужден был делать эту самую зарядку ежедневно по полной программе.

Кроме того, в его семье была возрождена древняя система телесных наказаний, которую, как нам рассказывали в младших классах, в нашей стране полностью искоренили сразу после Великой Октябрьской революции. Ни фига не полностью: папа Чельцова порол ремнём своего сына не только за двойки, которые каждый из нас получал регулярно, но и за тройки, то есть вообще чуть ли не каждый день.

Репрессии, впрочем, на оценках Лёхи нисколько не отражались. Зато зарядки, утренние пытки с обтиранием и особенно ремень сильнейшим образом стимулировали фантазию Чельцова, и он выдумывал самые разнообразные и хитроумные способы скрыть свою успеваемость от папы. Моим, например, дневником родители интересовались разве что под конец четверти, листая его с какой-то усталой отрешённостью, чтобы показать самим себе, что им важно воспитание ребёнка. Через пару минут они полностью теряли к нему интерес и увлекались разве что чтением замечаний в конце дневника, которые и правда бывали экзотическими:

«Не умеет вести себя. В столовой кидался корками от апельсина»;

«На уроке географии больно дёргал за волосы Воронцову О.»;

«В ходе опроса по литературе каждые 5 минут просился в уборную и подолгу находился там. Прошу родителей задуматься о здоровье ребёнка»

и так далее.

Чельцовский же папа ежедневно на вечернем построении требовал у сына показать дневник и на любые неудачи своего любимого ребёнка реагировал резко и в буквальном смысле болезненно.

На всякое действие найдётся противодействие. Начиная с третьего класса Чельцов активно манипулировал своим дневником. Он умолял учителей не ставить ему плохой оценки, обещая пересдать контрольную и потом месяцами нарушая своё обещание. Он навострился подделывать подписи учителей и ставил себе сам пятёрки по физкультуре и рисованию, которые красиво окружали в его дневнике тройку по русскому. Он вступил в преступный сговор с нашим учителем по труду Пал