В стране уходящего детства - Алексей Санаев

мы не знали, но сама по себе музыка из наручных часов воспринималась нами как вершина прогресса человеческой цивилизации. Во всяком случае, Чельцов мог использовать мелодии в качестве будильника. Правда, как он признался в первый же учебный день после зимних каникул, дрых он слишком крепко, чтобы его могли разбудить какие-то маломощные наручные часы, и всё равно маме пришлось тормошить его, чтобы поднять в школу. Но зато Чельцов мог одну за другой проигрывать эти девять мелодий в кругу друзей, приятелей и случайных попутчиков в 211-м автобусе, что он бесконечно и делал весь первый день новой четверти.

После школы мы с ним отправились на поиски мороженого. Недавно Чельцов поведал мне, что где-то возле железнодорожной станции Перово в киоск завезли новое удивительное мороженое: вроде как обычное эскимо, но в ярко-жёлтой глазури. Это кооперативное мороженое, а значит, новое и в Советском Союзе невиданное. Мы решили, что непременно должны быть первыми в нашей школе, кто откроет для себя это чудесное жёлтое эскимо и назавтра расскажет об этом всем одноклассникам.

На улице было градусов двадцать мороза, не меньше. Ожидание на автобусной остановке на несколько минут скрасила только предвыборная листовка какого-то кандидата в Совет народных депутатов, которая была приклеена к столбу и представляла собой явный образец упадка русской классической поэзии. Она гласила следующее:

Очень скоро там и тут

Все на выборы пойдут.

Выбираем мы в Совет

Тех, кого надёжней нет.

Кандидатов много, но

Выбор ясен нам давно:

Нужно, чтобы победил

Артамоненков Кирилл.

Будет другом Собчака —

Это уж наверняка.

Даже Ельцин-депутат

Артамоненкову рад.

Наступил 1990 год, в стране активно рушилась старая система, а на её развалинах вырастала новая. Странные типы вроде этого Артамоненкова были первыми подснежниками новой демократической России. Тогда в СССР, как нам казалось, постоянно происходили какие-нибудь выборы, предвыборные митинги и демонстрации, а в промежутках между ними вся страна взрослых – наших родителей, бабушек и дедушек – с большим увлечением смотрела по телевизору прямые трансляции с депутатских съездов, пламенные речи звёзд ораторского искусства, и, хотя мы в нашей стране пионерских галстуков были пока весьма далеки от политики, ветер перемен мы ощущали очень отчётливо.

Прочитав придуманную Артамоненковым галиматью раз десять, мы снова принялись скучать. И тут Чельцов на свою беду снял с руки свои волшебные часы и принялся запускать музыку. Однако первая же мелодия неожиданно выдала нам предсмертный хрип, после чего замёрзшие часы прекратили своё существование. Они продолжали слабо показывать время, но мелодии могли играть теперь только очень-очень тихо, так что, лишь приложив часы вплотную к уху, можно было их расслышать. К тому же они стали похрипывать, будто простудились на холоде. Вероятно, в часах требовалось поменять батарейку, но мы тогда об этом не подозревали.

Через пару дней мы принесли часы показать моему дедушке. Мы постарались максимально прижать часы к его уху, но всё было тщетно: ничего он не услышал. На школьных переменах, где гвалт всегда стоял поистине апокалиптический, часы тоже не могли справиться с внешним шумом. Ещё спустя несколько дней мы оба утратили к часам с музыкой всякий интерес, но их мелодии по сей день стоят у меня в ушах и никогда не прекратят звучать, напоминая о нашем чудесном советском детстве с его удивительными открытиями.

* * *

Так вот, возвращаясь к санкам. Купив себе в киоске возле станции Перово два жёлтых, как канарейка, кооперативных эскимо (глазурь и правда была новаторской на вид, но на вкус оказалась странной: создавалось ощущение, что ешь кусок мыла), мы задумались о том, откуда нам взять вторые санки. Идея съехать наперегонки с высокой горы захватила нас целиком, и в этот момент мы готовы были отдать за санки всё, что угодно, включая чельцовские часы с хрипящей музыкой.

– Ну самый простой вариант – пойти попросить санки у Сафроненко, – предположил я. – Если у него их нет, пойти дальше – к Раковецкому, Рудакову, Гогулину. Ясно, что большинство из них нас пошлёт, но где-то ведь найдётся добрая душа. В конце пути мы точно раздобудем тебе санки.

– Нет, Санаев, – решительно и горько покачал головой Чельцов. – Ты ничего не понимаешь. Как мы будем выглядеть, прося у пацанов санки? Будто мы не два взрослых мужика, а детишки какие-то из четвёртого или, хуже того, третьего класса. Да над нами вся школа смеяться будет. А Гуцул – хохотать!

Эти аргументы звучали здраво. Всем известно, что на санках катается всякая мелюзга, она же играет в солдатики, покупает игрушечные машинки и прочее. Все мы это тоже продолжали делать, но признаваться в том публично было нельзя, поскольку имелся риск прослыть мелюзгой, в то время как ты уже давно взрослый. В одиннадцать-двенадцать лет человек неуловимо пересекает границу между детством и взрослой жизнью. Он ещё ребёнок, но уже и взрослый тоже. Он ещё спит в обнимку с мягкими игрушками и любит в жмурки гонять, но в то же время ходит с девчонками на свидания и разбирается во внутреннем устройстве компьютера. И хотя салки и жмурки по-прежнему гораздо более интересны, чем девушки, никто уже в этом не признается – даже самому себе.

Так что идея с заимствованием санок у товарищей по классу была нами отвергнута. К этому моменту мы уже добрели до моего дома и зашли туда погреться. Мы поиграли в компьютерную игру Prince of Persia, разобрали мои пополнения в коллекции иностранных монет, после чего вышли на балкон поплевать вниз. Чельцов заявил, что в такой мороз плевок, пока летит с одиннадцатого этажа, превращается в сосульку, и внизу его можно поймать в шапку. Я предложил ему самому спуститься и ловить шапкой мои плевки, но он благоразумно отказался. Мы стояли на балконе, смотрели вниз, оценивая расстояние для плевка, и вдруг увидели… санки!

С одного из балконов ниже нас, этаже на пятом или шестом, выглядывали две закруглённые серебристые железяки, представлявшая собой явно переднюю оконечность полозьев от санок. Больше ничем эта железяка быть не могла.

Преступная, но гениальная идея выкрасть санки посетила нас с Чельцовым одновременно.

– Ты помнишь это… лассо своё? – зашептал я, как старый заговорщик, когда мы с ним оба высунулись с балкона по пояс, рискуя свалиться туда, где призывно блестели наши будущие санки.

Чельцов,