В стране уходящего детства - Алексей Санаев

К шестому классу способности Чельцова в области сокрытия оценок успеваемости стали близки к виртуозным. Он мог написать целое пособие о том, как менять внешний вид дневника до неузнаваемости. Лучше всех в школе он насобачился лезвием безопасной бритвы подтирать отметки и исправлять тройку на пятёрку. Единицы, которые ставила нам историчка за невыученное домашнее задание по Столетней войне, Чельцов уже сто лет как научился лёгким движением руки превращать в четвёрки. Папа наверняка проникся искренним уважением к знаниям своего сына по истории Средних веков, которую Чельцов знал, мягко говоря, ну очень средне.

В иные дни он (как и все мы) просто не давал дневник на подпись учительнице, сообщая, что забыл его, и если в моём дневнике время от времени фигурировали замечания типа «Систематически не подаёт дневник, якобы забыв дома», то в чельцовский дневник даже это невозможно было вписать – ведь он его забыл дома.

Порой выдрать из дневника страницу с позорной отметкой было лучшим выходом, но надо было смотреть, чтобы не забыть удалить и вторую часть листа, иначе чельцовский папа с лёгкостью находил её. Их с Чельцовым навыки по подделыванию дневника и выявлению подделок совершенствовались день ото дня, год от года, приводя только к одному: взаимному недоверию.

* * *

В один трагический день в самом конце осени мы с Чельцовым оба схлопотали 2/2 по русскому за сочинение по картине «Дочь Советской Киргизии». Чего мы там такого понаписали, сейчас уже сложно вспомнить, но повеселились мы тогда знатно и смеялись от души даже спустя пару часов, выходя из здания школы.

– Ты сейчас куда? – весело спросил Чельцов.

– Домой. А есть идеи?

– Пошли со мной в канцтовары? – спросил он деловито.

– Зафиг?

– Да мне надо новый дневник купить.

Я поразился:

– Зачем это? Чем тебя старый не устраивает?

– Меня-то устраивает… – помялся Чельцов. – Папу может не устроить. 2/2 за сочинение по русскому, шесть синтаксических ошибок, я этого не переживу. Забьёт.

– Да забей! – воскликнул я. – На следующей неделе перепишем сочинение, накропаем о трудной судьбе киргизской девочки в послевоенные годы и о разрушенном войной хозяйстве, о роли пионерской организации имени Ленина, получим по пятёрке.

– Не. – Он обречённо покачал головой. – На следующей неделе, может, и перепишем, а убьют-то меня сегодня. Надо дневник новый покупать.

И действительно, он купил в канцтоварах новый дневник и полностью переписал всё его содержание за полторы четверти, а я своей рукой копировал ему оценки, подписи учителей и даже замечания, чтобы папа ничего не заметил. Некоторые отметки были резко изменены в сторону повышения. В итоге к вечеру новый дневник Чельцова был почти полной копией предыдущего, только менее потрёпанный (что мы быстро исправили) и без двух сегодняшних двоек.

Папа, разумеется, быстро проникал в замыслы Лёхи и порол его ещё более нещадно. Каждый оставался при своём.

Уже на следующей неделе после покупки и заполнения нового дневника Чельцов не выучил тему по английскому и переврал всю географию Лондона, спутав Вестминстер с Вест-Эндом, а колонну Нельсона назвав колонной Карлсона. Отсмеявшись, Татьяна Николаевна влепила ему два балла, что грозило Чельцову тройкой в четверти, жестоким избиением со стороны папы и лишением подарка на Новый год (он серьёзно рассчитывал на наручные часы с музыкой). После уроков Лёха решился на отчаянный поступок.

Я застал его на заднем дворе школы. Чельцов сидел на корточках возле большой полузамёрзшей лужи и с увлечением развозил в грязной воде какие-то листы бумаги. Я с интересом поинтересовался, что он тут делает.

– Не видишь, что ли, Санаев? – Голос его звучал горько. – Дневник!

Я пригляделся и действительно обнаружил, что листы бумаги, плавающие в грязи, – это страницы его нового дневника, из которого он зачем-то вытащил скрепки и обложку.

Мне потребовалось несколько минут, чтобы вникнуть в хитроумный план, который мой друг изобрёл после своего прокола с колонной Карлсона. План оказался такой:

1. Раскрепить дневник на отдельные страницы и вывалять их в грязи.

2. Собрать листы и скрепить обратно.

3. Принести полученный результат домой.

4. На неизбежный вопрос папы о том, что это за фигня такая, ответить, что на выходе из школы скрепки случайно (!!) выпали из дневника, коварный ноябрьский ветер разметал его страницы по школьному двору, но Чельцову героически удалось их собрать и воссоединить. К сожалению для всех, именно последнюю страницу с оценками текущей недели ветер унёс навсегда куда-нибудь в Китай. И теперь китайцы знают, что у Чельцова пара по инглишу, а папа – нет.

Я не был в восторге от этого плана, считая, что в нём есть по меньшей мере один логический провал. Но Чельцов в ответ на мой скепсис предложил мне придумать свой план – учитывая тот факт, что дневник уже представлял собой груду мокрой, мятой и грязной бумаги с расплывшейся, нечёткой историей побед и поражений Чельцова в текущем учебном году. Более вменяемого плана мне изобрести не удалось, и Лёха побрёл домой со своим дневником, вид которого внушал ужас.

Вечером я не находил себе места – не терпелось узнать, как чельцовский папа отреагировал на новый нестандартный ход своего сына. В конце концов, отчаявшись ждать звонка, я сам набрал своему другу. К телефону подошёл папа.

– Здрасте, а Лёшу можно? – выпалил я стандартное.

– Нет! – прорычал чельцовский папа и повесил трубку, чего раньше с ним никогда не случалось.

Лишь наутро мой товарищ поведал мне печальную историю о вчерашнем вечере. Оказывается, несмотря на многократно повторенный в мыслях план, транслировать его родителям Чельцов так и не смог. При виде папы, по его словам, у него случился паралич воли, и он вынужден был пожертвовать своим лучшим другом. Лёха сказал папе, что дневник у него вырвал Санаев, причём безо всякой причины, просто потому, что безмозглый дурак. Такие вот, мол, у него дурацкие шуточки. Он, Чельцов, гнался за похитителем своего дневника и даже догнал, но он, Санаев, в пылу погони зачем-то вырвал из дневника скрепки и выкинул. Дальше шло уже по плану – про ноябрьский ветер, Китай и прочее. Таким образом, вся ситуация из случайности превратилась в злобный умысел дурака Санаева, так что сам Чельцов