В стране уходящего детства - Алексей Санаев

избежал экзекуции. С тех пор некоторое время я на всякий случай не заходил к Чельцову домой по вечерам и выходным, чтобы избежать столкновения с его папой. Но дневник моему другу всё равно пришлось покупать ещё раз, потому что учителя отказывались ставить оценки в это чудовищное ископаемое.

* * *

Ближе к зиме развитие бурного романа Чельцова и Мышкиной несколько замедлилось. Наступили холода, гулять стало практически невозможно, и мой друг сосредоточился на походах к Мышкиной домой. Без меня ему было там скучновато, к тому же он побаивался бабушек, поэтому чаще всего мы с ним заваливались к Мышкиной вместе. По словам Чельцова, это было изощрённой местью за те свидания, на которые его любовь приходила с подругой или с папой. Теперь вот пусть терпит нас обоих.

Разумеется, такие визиты были интересны в основном только нам с ним. Вдвоём нам не нужна была никакая Мышкина – мы прекрасно веселились сами с собой, ржали над какими-нибудь нам одним понятными шутками, подкалывали друг друга, и хозяйка дома частенько оказывалась не у дел в этих посиделках. К тому же мы много и с аппетитом ели, приканчивая всё печенье, конфеты и вафли, которые только могли обнаружиться на кухне у Мышкиных, включая и «Раковые шейки».

Добавьте к этому то, что заявлялись мы, как правило, без предварительного уведомления и безо всякого спросу, и вы поймёте, почему нас периодически не хотели пускать на разорение квартиры. На наши нетерпеливые звонки в дверь Мышкина дрожащим голосом отвечала, что она делает уроки, что ей не разрешили нас впускать или что одна или более бабушек спит и не хотела бы, чтобы ей мешали. Мы много раз обещали вести себя тихо, но это практически никогда не получалось. Клятвы быстро забывались, мы принимались орать и гоготать как резаные. Мы соревновались, кто более натурально изобразит тигриный или моржовый рык, притом что никто из нас двоих никогда моржа не видел и не слышал. Впрочем, как нам потом пересказывала Мышкина, соседям сверху и снизу моржовые вопли казались весьма натуральными.

Если Мышкина проявляла невиданную твёрдость и не открывала нам, мы принимались её пугать. Мы выли под дверью, изображали из себя наёмных убийц, хохотали разными голосами, в общем развлекались на всю катушку. Иногда к нам присоединялся наш ровесник Дачкин, мышкинский сосед снизу. Мы с ним периодически сталкивались в ходе наших визитов, даже пару раз вместе съезжали с горки на ледянках. Судя по наивным рассказам Мышкиной, он давно и явно подбивал к ней клинья. Устранить его угрозу мы не могли, тем более что был он нас на год старше, но Чельцову легко удавалось оттеснять его из мышкинского сердца.

Если Дачкин оказывался с нами заодно, дом начинал просто дрожать вплоть до того, пока кто-нибудь из жильцов не прогонял нас с лестничной клетки. Мышкина плакала, молила нас уйти, но от входной двери почему-то не отходила ни на шаг.

К началу декабря мы оказались в патовой ситуации. Всё замёрзло, шляться по городу стало холодно. У Чельцова дома поселилась грудная сестричка, и находиться там не было никакой возможности. У меня дома мы тоже не всегда могли торчать, хотя и по другой причине. Как уже говорилось, родители, заражённые маниакальной идеей о моём спортивном воспитании, три раза в неделю загоняли меня на занятия по большому теннису. Ехать туда было долго, и чаще всего, особенно зимой, выйдя из дома с ракеткой в чехле, я оказывался не на корте, а вместе с Чельцовым где-нибудь на улицах нашего района, где мы с этой ракеткой и бродили, коротая время, пока можно будет вернуться домой якобы после тренировки.

Так что квартира Мышкиной подчас оставалась для нас единственным вариантом комфортного времяпрепровождения. При решительном отказе нас принять выход оставался один: ледяная горка в сквере возле её дома. Именно там и приключилась трагическая история с тяжкими увечьями, о которой я хотел бы рассказать в этой главе.

На горке, как правило, копошилась всякая малышня с бабушками, и мы выпрашивали у кого-нибудь из них железную тарелку, чтобы съехать на ней с горы. Если же тарелку никто давать не хотел, приходилось довольствоваться картонкой, которые во множестве были раскиданы вокруг горки. Картонки скользили плохо и удовольствия особо не доставляли. В конце концов у меня хватило мозгов захватить с собой санки, которые вот уже много лет пылились на нашем балконе с тех пор, как моя мама и сестра Алёнка прекратили возить меня на них в детский сад и в магазин.

Сказано – сделано. В один из морозных дней мы зашли после школы ко мне домой, извлекли с балкона санки, хранившиеся под ящиком ёлочных игрушек и чемоданами со старой маминой обувью, и поехали на горку к Мышкиной. Мы даже зашли к ней и любезно пригласили пойти покататься с нами, но она в тот день должна была идти на занятие в изошколу, так что с большим сожалением отказалась.

Съезжать с ледяной горы на санках оказалось совершенно другое дело. Это вам не картонка и даже не тарелка-ледянка! Они легко разгонялись и летели по разъезженному льду чуть ли не через весь двор, до самого Зелёного проспекта. Мы неслись мимо тихоходных «картоночников» и «тарелочников», ловя на себе их завистливые взгляды, и чувствовали себя настоящими царями горы. Мы даже великодушно позволили паре-тройке третьеклассников прокатиться на скорости света на наших санках.

Однако в пылу восторга я в какой-то момент утратил бдительность и чувство самосохранения. Чельцов мощным усилием столкнул меня с вершины горы, и я, раскинув руки в стороны, помчался вниз, где нас с санками коварно поджидал крупный, но незаметный ледяной бугор. Санки подскочили на льду и вылетели из-под меня вперёд, а я подпрыгнул и со всей мочи приземлился на лёд.

В первый момент я едва не потерял сознание от боли в спине. Когда очнулся, санки уже были далеко впереди, а сзади меня догонял Чельцов на ледянке.

– Ты чего? – испуганно спросил он, видя, как я заваливаюсь на бок, корчась от дикой боли.

– Ударился… – прохрипел я. – Копчик сломал!

До той поры я совершенно не представлял себе, можно ли вообще сломать копчик, но боль была такая, что перелом был совершенно очевиден.

Чельцов отволок меня в сторону от детворы и привалил к какой-то лавочке. Я едва мог сидеть, а встать на ноги не было вообще никакой возможности.

– Ты ноги чувствуешь? – спросил он. –