В стране уходящего детства - Алексей Санаев

Не делать этих трёх вещей мы были просто не способны. Но в самый кульминационный момент веселья из комнаты Грозной бабушки раздавалось громовое «Настя!», и, когда Настя появлялась перед её очами, следовал наказ:

– Выпроваживай своих кавалеров. Пора заняться дежурными заданиями.

Грозная бабушка когда-то оканчивала царскую гимназию и по привычке называла нашу домашку «дежурными заданиями». Ещё от неё мы с удивлением узнали, что примеры из учебников по русскому языку (или, как она их называла, «по чистописанию») не менялись с тех самых дореволюционных пор, когда их учила она сама, так что всем этим «раненный в ногу боец» и «кончив плясать, бабушка села к самовару» уже не меньше ста лет.

Мы домашку делали только в самых крайних случаях – например, если кто-то из учителей в конце урока говорил:

– Так, завтра последний урок четверти, буду ставить четвертные оценки, исходя из выполнения домашнего задания! Смотрите у меня, а то потом будут писки и визги.

Писков и визгов мы с Чельцовым не производили, но, обладая тонким психологическим чутьём, знакомым любому троечнику, безошибочно угадывали, когда у какого учителя накапливается к нам раздражение и когда стоит всё-таки совершить над собой усилие и сделать домашнюю работу, чтобы не схлопотать финальную пару под конец четверти.

Разумеется, по большей части писали мы её на перемене, непосредственно перед уроком, на подоконнике третьего этажа под гомон и топот наших товарищей. Приятно было, если удавалось одолжить (или вырвать с боем) тетрадь у какой-нибудь отличницы Волковой, чтобы сдуть оттуда упражнения по русскому или задачи по матике. Приятно было одним лёгким росчерком красного карандаша срисовать у той же Волковой контурные карты по географии. В случае если списать нам никто не давал (например, потому что тетрадь уже была украдена для списывания кем-то другим), приходилось делать домашку самому за короткие десять минут перемены, и это обостряло наши интеллектуальные способности до уровня Эйнштейна. Я и сейчас думаю, что советская школа была для нас великой школой жизни именно потому, что приходилось постоянно изворачиваться, выискивать творческие выходы из любой безвыходной ситуации и находить сложнейшие решения за последние минуты перед звонком на урок.

Самым противным, разумеется, было заучивание наизусть каких-нибудь стихотворений. Их ведь не спишешь из головы у Волковой себе в голову, верно? А ведь как назло вспоминаешь про это задание аккурат перед уроком литературы, когда для заучивания остаётся минут пять, ну шесть.

В таких случаях спасало обычно то, что Лариса Павловна Горыныч задавала выучить не конкретное стихотворение Лермонтова, а любое на наш вкус. Это ещё давало человеку некоторый шанс, потому что старик Лермонтов, понимая проблемы будущих советских школьников, решил над ними смилостивиться и написать несколько максимально коротких стихотворений. Разумеется, наш выбор всегда безошибочно падал на них. В итоге весь класс поголовно учил «Парус» (двенадцать строк), а ещё лучше «К Гёте» (восемь строк), и перед уроком литературы можно было наблюдать, как по классу между партами бродят пятнадцать-двадцать сомнамбулических созданий с учебником в руке, качают головой вперёд-назад и еле слышно бормочут и коверкают бессмертные лермонтовские строки:

– Что ищет он в краю далёком, что кинул он… Ну что он там кинул и куда?

А после звонка несчастному Горынычу приходилось терпеливо выслушивать двадцать версий «Паруса», одна другой зануднее, потому что только какая-нибудь возвышенная Мышкина учила «Казачью колыбельную» размером в полторы страницы. Каждый из парней, выходя к доске, тарабанил этот злосчастный «Парус» так монотонно, будто всё стихотворение состояло из одного сверхдлинного слова, не имеющего к тому же ударения:

– Белеетпарусодинокийвтуманеморяголубом…

– Ну как же так, Сафроненко? – раздавалось в классе. – Как можно читать эти чудесные строки совершенно безо всякого выражения? У тебя же абсолютно пустые глаза! Это Лермонтов! «Играют волны, ветер свищет»… Неужели ты не хочешь представить себе эту картину? Волны!

Сафроненко молча смотрел на класс абсолютно пустыми глазами и хотел только одного – сесть на место и забыть эти волны как страшный сон. Его мечты были настолько далеки и от школы, и от Лермонтова, что последний наверняка обозвал бы его лишним человеком и сделал бы вместо Печорина «Героем нашего времени». Сафрик ничего не искал в стране далёкой, а представлял он себе только большую перемену, коржик с кефиром в буфете, игру в «салки-ножки-на-весу», сражение с парнями из «Б» класса за вкладыши на подоконнике и прочие изысканные удовольствия.

– Ну хорошо, садись на место, четыре, – со вздохом выговаривала Лариса Павловна. – Следующий – Санаев. Санаев, какое стихотворение ты нам прочтёшь?

– «Парус»! – удовлетворённо сообщал я под дружный хохот класса, после чего всё повторялось заново с таким же полным отсутствием всякого выражения.

Ещё хуже были стихотворения в прозе. Русские писатели ведь никогда не искали лёгких путей, вместо этого выворачивая литературу шиворот-навыворот. Пушкин написал роман в стихах, а Гоголь – поэму в прозе. Тургенев настрогал целый ворох прозаических стихотворений, так и не узнав, какую ненависть школьников всего Советского Союза он этим снискал. Стихотворение в прозе «Русский язык» нужно было учить наизусть, и мы готовы были отдать всё самое дорогое, включая чельцовские часы с музыкой и монету Израиля из моей коллекции, только за то, чтобы нас не спросили на уроке. Ну хорошо, с Израилем это я загнул, конечно, но всё равно это было мучительно.

Наше отношение к домашним заданиям как к мировому злу серьёзно отличалось от отношения Мышкиной. Та могла просидеть за домашкой полвечера. Она аккуратно прочерчивала красной ручкой поля в тетрадке, различными цветами проводила разбор слова на приставки и суффиксы, по линейке подчёркивала в конце решения задачи слово «Ответ» и вообще, по нашему мнению, занималась чепухой, пустой тратой времени. Зато всё это устраивало её родителей и бабушек, а вот наше тлетворное влияние в виде фраз «Мышкина, мы тебе крем-брюле принесли, бросай эту гадость!» их не устраивало категорически.

* * *

Было, однако, одно место, где Мышкину можно было поймать трижды в неделю без страха самим быть пойманными бабушками, чем мы и пользовались. Это была изошкола.

То есть школа изобразительного искусства, куда её загнали родители в начале учебного года и где она зависала по три часа по понедельникам, средам и пятницам, делая вид, что рисует закаты или яблоки на блюде. Изошкола, расположенная в здании старого детского сада, была огорожена высоким решётчатым бетонным забором, который, разумеется, не представлял для нас ровно никакого