В стране уходящего детства - Алексей Санаев

впереди всех бежит, когда он должен на воротах стоять?». Ну вот бежит, и всё! Никому ж не припёрло в воротах торчать всю игру как памятник Ленину, хочется побегать нормально. Вот вратарь и выбежал из ворот, да ещё и гол забил, нельзя, что ли?

К тому же в присутствии девочек всем нам нужно было показать им свою молодецкую удаль, элегантно обвести защитника противоположной команды и отправить мяч непременно в «девятку», и это превращало игру в череду фиаско, когда в погоне за красотой движения мы не могли ни забить, ни отобрать мяч. К тому же выразительные матерные вопли прекращались, и без них становилось тоскливо.

В тот злополучный февральский день наш физрук А, видя, как класс стремительно раскалывается по половому признаку на две враждующие группировки, придумал нечто несусветное.

– Ребята! – с оптимизмом закричал он, забирая у нас мяч. – А давайте сыграем в футбол вместе, а? Мальчики против девочек, а? Чтобы никому не было скучно, а!

Нам и так не было скучно. Мы тяжёлым взглядом оглядели разноцветную толпу девочек в спортивных костюмах, и идея не вызвала у нас никакого энтузиазма.

– Да ведь они играть не могут, – мрачно сказал Гогулин, указывая подбородком на Воронцову.

Все оглядели грузную фигуру Воронцовой, которая даже на эстафетах по шестьдесят метров обычно не бежала, а шла.

– Зато их двадцать шесть, а вас всего десять! – торжествующе ответил физрук. – Так что шансы на победу будут примерно равными, а? Согласны, а?

Мы вынуждены были согласиться, и зря.

Первые же минуты на поле наглядно показали, что шансы равными не будут. Девчонки бегали медленно, беспорядочной толпой, головы их были поглощены только одной мыслью – достичь мяча и ударить по нему ногой. В этом они видели суть игры и свою главную цель. Их не особенно интересовало, в какую сторону полетит мяч и куда улетит, из них вообще не каждая понимала, где чья половина поля. Зато на воротах встали сразу трое девиц (включая и Воронцову, которая в тот день просто нашла себя), полностью закрыв собой весь створ. Кроме того, девчонки нас сильно боялись, и, если мячом завладевал кто-нибудь из пацанов, они с визгом разбегались, включая и троих вратарей.

При счёте 8:0 физрук признал провал своей идеи, но отчаиваться не собирался:

– Сильны наши мужчины, а! Надо уравнять шансы, а! Давайте условимся, что мальчики будут играть, заложив руки за спину! А!

Подавив в себе нестерпимое желание ответить «Да пошёл ты к чёрту, а!», мы мрачно согласились и на это издевательство.

Бегать с руками за спиной совершенно невыносимо. Можете сами пробежаться и проверить: тело не слушается, невозможно толком разогнаться, а потом и резко остановиться. Сильно сокращается манёвренность. В итоге мы только раздражились пуще прежнего и стали уставать, а забить ни одного гола уже не могли. В нас росла обида, которая не могла не выплеснуться наружу.

Через каких-нибудь пять минут, когда мяч подвернулся в ноги Чельцову, случилось самое страшное. Он собрал всю мощь своего организма, всю злость, горечь погубленного детства, вместо которого его вынуждают жить со скованными руками, и ударил по мячу с такой силой, что тот полетел во вражеские ворота со скоростью звука.

Этот звук издала Мышкина: мяч попал ей точно в живот.

Получив мячом в брюхо с такой силой, любой пацан не стал бы молчать. Откашлявшись, он обрушил бы на голову Чельцова пятиэтажное ругательство, упомянув среди прочего его маму, которая родила его очень некстати и нестандартным образом, его тупое рыло, его косые глаза, находящиеся чуть пониже спины, его от рождения кривые ноги и прочее. Мы все, включая и самого Чельцова, восприняли бы это с пониманием и с интересом выслушали.

Но Мышкина не сказала ничего из этого. Она вообще ничего не сказала: издав этот странный булькающий звук, который я никогда не забуду, она свалилась на месте, после чего вместо неё завопили все остальные члены её команды. Сафроненко, которому от живота Мышкиной отлетел мяч, хладнокровно забил его в пустые ворота женской команды, зафиксировав нашу победу, после чего пошёл вместе со всеми смотреть на пострадавшую.

Оказалось, что девочки могут вопить ничуть не хуже нас. Они сгрудились вокруг плачущей Мышкиной и подняли такой дикий гвалт, что мы ничего не могли сделать. Кроме того, их было значительно больше, чем нас, поэтому наш аргумент «А чего она под мяч полезла?» потонул в море слов про бессердечность, про жестокость, про грубую и варварскую игру, как будто бы Чельцов специально свалил Мышкину с ног.

Он и так готов был провалиться сквозь землю. Если бы по мячу ударил кто-нибудь другой, он бы сейчас пал на колени перед Мышкиной, подложил ей под голову свою шапку, крикнул бы в воздух «Врача, срочно!» или что-нибудь в этом роде и, возможно, даже принялся бы делать ей искусственное дыхание губы в губы. Затем он держал бы её руку до тех пор, пока не приедет скорая, со слезами на глазах произнося: «Настя, держись, я с тобой!» А что он мог сделать теперь, когда его возлюбленная валялась на снегу на школьном стадионе именно потому, что он с ней?

Сквозь слёзы Мышкина смотрела на него глазами раненой серны, как бы понимая всё это и отвечая: «Я умираю, Лёша. Я любила тебя, а ты меня мячом в живот. Мой чехословацкий ластик, что ты спёр вчера на географии, верни после моей смерти Таньке Яндугановой».

Рядом стоял растерянный физрук, который не мог вымолвить ничего, кроме своего «а?».

И вот, когда я уже сам готов был разрыдаться от этой финальной сцены из повести Лермонтова «Бэла», на Чельцова вдруг снизошло озарение. Отодвинув рукой назойливых подружек, он опустился на колени к Мышкиной, подсунул ей под голову свою шапку и произнёс фразу, которая вмиг оживила и спасла их любовь:

– Слушай, Мышкина, а давай я тебя в травмпункт отведу? А?

* * *

Пока Чельцов залечивал душевную и физическую рану Мышкиной, ведя её из школы в травмпункт (проторённым путём – то есть через кафе-мороженое, грузовик со свежим лавашом и кассы кинотеатра «Киргизия», разумеется), мы собрались в школьной раздевалке. От урока оставалось ещё двадцать минут, мы подустали на физкультуре и наслаждались ленивыми задушевными разговорами, к которым раздевалка очень располагает. Самые откровенные беседы – об учителях, об автомобилях, о нашем будущем, а в первую очередь, разумеется, о взрослении и отношениях с девочками – происходили