В стране уходящего детства - Алексей Санаев

Сначала нас даже охотно пускали на занятия, потому что преподавательница – добрая и наивная душа – полагала, что у нас «проснётся художественный вкус» и мы придём в изошколу на постоянное обучение. Но когда выяснилось, что я толком не могу нарисовать даже круг, у неё зародились первые сомнения в наших художественных перспективах. А когда Чельцов слепил из белой глины вместо натюрморта половые органы мамонта – так, во всяком случае, он назвал свою ужасающую скульптурную композицию, – она совершенно разочаровалась в наших способностях и больше не пускала даже на порог изошколы. Художественный вкус в нас спал богатырским сном и просыпаться не желал.

Тогда мы решили проникнуть в душу Мышкиной через окно. Во дворе изошколы какие-то мелкие строили огромную снежную бабу. Мы подкупили их двумя 15-копеечными монетами и растолковали, что их снежная конструкция на бабу всё равно ничем не похожа, а вот нам она нужна для более высоких (в буквальном смысле слова) целей. С помощью детишек мы разобрали бабу на огромные снежные шары и подкатили их прямо к стене здания изошколы. Постепенно под окном сформировался внушительный сугроб, а чтобы он стал потвёрже и мог выдержать вес двух наших туш, мы раздобыли у дворника ведро воды и окатили получившуюся снежную конструкцию, быстро превратившуюся в лёд. Взобравшись на самую вершину, можно было подтянуться на карниз и заглянуть в класс.

Мышкина сидела прямо у окна и мирно рисовала очередной натюрморт. Не заметив двух взъерошенных голов со сдвинутыми набок шапками, которые медленно появились в окне второго этажа, она нисколько не шелохнулась, а продолжала с большой любовью, чуть высунув язык, штриховать карандашом мощную, немного кривоватую грушу на своём ватмане. Некоторые ученики уже успели нас заметить, и наше появление вызвало у них неприкрытую радость. Но Мышкина упрямо нас игнорировала.

Но тут, на свою беду, Чельцов, желая привлечь внимание любимой, оторвал руку от карниза, легонько постучал ей в окно и сиплым голосом (мы охрипли, пока командовали мелюзгой) позвал:

– Эй, Мышкина!

Вот тут и случилось страшное. Настя медленно отвлеклась от натюрморта, повернула голову к окну и, увидев там наши красные физиономии, вдруг пронзительно завопила, да так, что весь район Перово, кажется, содрогнулся. Преподавательница подпрыгнула на своём стуле, класс побросал карандаши и вскочил с мест, а мы с Чельцовым, не удержавшись за карниз, поскользнулись на льду и со всего размаха шлёпнулись вниз на снег.

В тот день Чельцова спасли его сапоги-дутики. Ещё долго с того дня он вспоминал их добрым словом и убеждал меня и всех, кому мы рассказывали эту историю, что без сапог-дутиков он бы давно уже ходил на деревянной ноге, как Джон Сильвер. А так он просто отделался множественными ушибами различных частей тела и вывихом ноги. Причём обнаружилось это только после того, как мы со всей дури понеслись прочь от изошколы и добежали до троллейбусной остановки, где упали на лавочку отдышаться. Мы оба довольно долго хохотали, вспоминая лицо Мышкиной, увидевшей нас в окне, а когда встали, чтобы двигаться дальше к новым приключениям, Чельцов вдруг завопил:

– Уя! Нога!

Сперва, памятуя историю про свой недавний сломанный копчик, я решил, что он выдумывает. Но вскоре стало очевидно, что мой друг чуть не плачет и по-настоящему страдает от боли. Обладая довольно слабыми компетенциями в области медицины, я предложил дотащить его до дома – мы были неподалёку, но Чельцов сказал, что мама перепугается и, чего доброго, повезёт его в больницу, так что домой отпадает. Надо идти в травмпункт.

Травмпункт был нашим частым местоназначением. Больше того, это была наша отдушина, наш выход из круговорота бесконечных учебных будней. Мы любили травмпункт. В дни самых суровых испытаний, когда нам грозила контрольная работа по математике, а правило мы не то чтобы не выучили, а даже не помнили, какое именно нам задали, – в эти дни кто-нибудь из нас непременно повреждал себе ногу. Обычно это был вывих, реже ушиб, а если у нас было мечтательное настроение – подозрение на перелом или на трещину в кости. Собственно, о существовании таких трещин мы именно в травмпункте и узнали и частенько их эксплуатировали.

Вся комбинация состояла из четырёх фаз:

1. Один из нас картинно падает на землю на виду у большого количества людей. Это можно сделать на уроке физкультуры или на перемене – сбегая по лестнице, например. Падать нужно громко, с резким, но протяжным воплем, в поле зрения одного-двух учителей, причём тех, кого их профессия ещё не ожесточила сердцем. Ведь если упасть у ног Змея Горыныча, например, то она даже ухом не поведёт и ещё скажет, чего доброго: «Уберите этого симулянта!»

2. Сердобольный учитель при поддержке верного друга тащит несчастного в учительскую, к завучу. По пути туда упавший должен стонать, а верный друг – несколько раз громко задать ему вопрос «Что, очень больно?» и озабоченно приговаривать: «Держись, сейчас поедем в травмпункт… Раз такая адская боль, видимо, трещина в кости!» Чельцов не всегда хорошо исполнял эту роль, потому что все нужные слова произносил излишне пафосно, глядя при этом не на меня, у кого как раз и случилась трещина в кости, а в упор на паникующего учителя, что, с моей точки зрения, было переигрыванием.

3. Добрая и миловидная завуч Ирина Генриховна (которую мы чаще называли Ирина Гиммлеровна), видя помертвевшее лицо ученика, панику учителя и услышав про трещину и вывих, конечно же, немедленно вспоминает про травмпункт. В этот момент самое главное в роли верного друга – очень быстро вызваться самому отвезти туда пострадавшего, причём вызваться как бы нехотя. Хорошо идут фразы «Конечно, сегодня важная работа по математике, но как он один доедет? Там же явно перелом!». Раньше мы, бывало, говорили, что ничего важного у нас на уроках сегодня не будет, но это часто вызывало вопрос «А как же районная проверочная по русскому?» и подозрение, что мы хотим этой проверочной избежать. Нет, надо всё говорить в лицо.

4. Пострадавший и его верный друг с большим трудом сходят по лестнице на первый этаж, при этом Чельцов висит на моих руках – или я на его, в зависимости от роли, – после чего быстрым шагом удаляются от здания школы, постепенно теряя внешние признаки вывиха.

В