В стране уходящего детства - Алексей Санаев

здесь и только здесь. В школьной рекреации полно девчонок, в мужском туалете неуютно и шныряет всякая мелюзга, а чего доброго, и старшеклассники. А в раздевалке все свои, из лишних людей разве что Фоменко, которого не переваривали все наши пацаны. Но если Фоменко выгнать, то атмосфера становилась совершенно доверительной.

Именно в стенах раздевалки, возле давно уже не запирающихся шкафчиков для одежды, я узнал множество интимных тайн нашего класса. О том, например, что Кабанова уже стала «полноценной», то есть у неё начались месячные, а Абрамова ещё «неполноценная». Здесь же можно было услышать массу советов о том, по каким признакам узнать, «полноценный» ты сам или нет, и множество всяких небылиц про сексуальные отношения, которые сами по себе нас тогда не слишком интересовали, но послушать о которых было любопытно. Гогулин сообщил, что нашёл на папином компьютере эротические картинки, и в деталях описал, что именно на них было изображено, чем вызвал волну отвращения с нашей стороны. Сафроненко рассказал, что ему его старший брат рассказал, что ему друг рассказал, что в Европе есть целые фильмы про секс – это нам тоже показалось отвратительным, потому что мы не понимали, что может быть интересного в фильме, где полтора часа только в кровати кувыркаются. Ну и наконец, Кулаков поведал совершеннейшую дурь о том, что в Америке некоторые женщины сбривают себе все волосы на теле. Мы, разумеется, единогласно доказали ему, что это ерунда: ведь если это правда, то сколько времени на это у них бы уходило, целый день, что ли?

Сам я редко вступал в подобные разговоры. Моя старшая сестра Алёнка без утайки делилась со мной суровой реальностью взрослой жизни и подробностями своих сложных, запутанных отношений с многочисленными поклонниками, так что ничего особенно нового, кроме внутришкольных сплетен, я в раздевалке не мог узнать, а самому рассказывать ничего не хотелось. Но другим пацанам всё это было интересно: ведь, к примеру, сестра Чельцова была грудным ребёнком и ничего такого рассказать ему не могла, мама ему ничего бы рассказывать не стала, а папу-подполковника он видел преимущественно в компании с ремнём, так что тоже не совался к нему с расспросами.

Меня больше интересовали разговоры о будущем, и в тот день, когда Чельцов элегантно свалил из школы под предлогом ремонта мышкинского живота, именно такие разговоры и начались в раздевалке.

Мы лежали на банкетках, болтая ногами, и речь у нас зашла о том, можно ли всю жизнь играть в футбол и ничего больше не делать.

– Конечно, если ты профессиональный спортсмен, – уверенно выдал Рудаков. – Тогда можно всю жизнь заниматься спортом и отлично жить, не париться за столом в кабинете.

– Ну и какая в этом радость? – возразил я. – Профессиональным футболистом быть ужасно. Бегаешь весь день, в жару и в холод не присесть, получаешь через день мячом в живот, лечишь колени и всё такое. И если ты не Ринат Дасаев, то ничего на этом не заработаешь.

Пацаны закивали. Рудаков помедлил. В классе я считался человеком интеллектуальным, и спорить со мной ему не очень хотелось.

– Ну, положим, насчёт футбола я с Санаевым согласен, – изрёк он. – Но вот боксёром стать очень даже здорово.

Мы все знали, что Рудаков занимается боксом, но что он собирается связать с этим всю свою жизнь, слышали впервые.

– По морозу бегать не надо, – продолжал он. – Все занятия в тепле. Матчи проходят редко, в основном тренировки. И потом, бокс – это же настоящее искусство! Вот мой…

– Ха, нашёл искусство, – перебил я его и встал с банкетки, чувствуя ораторский позыв, который немедленно надо было реализовать.

Сафроненко из-за спины Рудакова делал мне какие-то знаки рукой, но я не мог понять, чего он хочет.

– Молотить по груше по шесть часов в день – это, по-твоему, искусство? Искусство бить по морде и разукрашивать её синяками, да? В конце концов сотни сотрясений выбьют из тебя весь мозг, и к тридцати годам ты превратишься в бессмысленный сгусток мышц, который только и умеет что бить хук справа или апперкот слева. Он даже рассуждать не способен ни о чём, поскольку ничего не читает и никакой интеллектуальной деятельности не знает!

– Но мой папа… – начал было Рудаков.

Сафрик молча закрывал рот руками и отчаянно тыкал пальцем в Рудакова, который на глазах становился всё мрачнее. Все остальные просто кивали, и, чувствуя успех своей речи, я уже не мог остановиться:

– При чём тут папа? У тебя разве своей головы на плечах нет, как сказала бы Змей Горыныч? Ты посуди сам, ну что такое боксёр? Он ходит со сломанным в десяти местах носом, пьёт через трубочку, поскольку челюсть уже сместилась на 180 градусов, и не может членораздельно выразить ни одного предложения. Да перестань, Сафрик, дай договорить! Профессиональный боксёр – это скотина несчастная, полностью потратившая своё здоровье, растерявшая человеческий облик и вызывающая только сострадание или страх, больше я ничего не скажу. Ну ты видел где-нибудь других боксёров, Рудаков? Которые не просто мясо, а в которых осталось хоть что-то человеческое? – победно вопросил я и обвёл взглядом заворожённую аудиторию.

– Мой папа – профессиональный боксёр, – очень тихо и печально произнёс Рудаков.

Больше я в тот день ничего не сказал.

* * *

Вечером мне позвонил Чельцов. В отличие от меня, у которого случился самый постыдный провал за всю мою жизнь, он был в эйфорическом состоянии.

– Санаев, она меня любит! Точно тебе говорю!

– Обоснуй, – лениво откликнулся я.

– Живот у неё быстро прошёл. Я сказал, что я не специально засандалил ей мячом. Она меня простила. В травмпункт мы не пошли, зато были в кафе-мороженом и зашли в кондитерскую, где купили творожный кекс и съели его!

– Очень романтично, – скептически отозвался я. После фиаско с Рудаковым и его папой мне всё виделось в чёрном свете. – Она тебе про любовь сказала сама или ты как-то догадался по ходу пожирания кекса?

– Она не сказала про любовь, но сказала, что со мной весело. Это не одно и то же?

– Нет, – невозмутимо опустил я его с небес на землю. – Это не одно и то же, Чельцов. Я сижу с Волковой на биологии, и с ней тоже может быть весело. Однажды мы от нечего делать решили загипнотизировать